Звезда Парижа - Роксана Михайловна Гедеон

— Не делай так, как тогда, в наше лето.

Эдуард проник в нее сзади, осторожно, но быстро, одни умелым толчком; она чуть наклонилась вперед, прижимаясь руками к стене, облицованной изразцами. Это слияние было еще более бурным и яростным, чем прежде, — ни у Эдуарда, ни у Адель не хватало сил любить друг друга размеренно, ласково, словно каждый боялся упустить минуту. Она хрипло вскрикивала, хватая жадными губами воздух, и безумноблаженная улыбка была у нее на губах, Эдуард погружался в нее неистово, жадно, до боли сжимая ее груди, перекатывая между пальцами соски, и порой разум в них совершенно замолкал, до того он был покорен животной, дикой необходимости познать это прекрасное гибкое тело до конца, овладеть каждой его клеткой, так, чтобы с каждой минутой оно становилось всё покорнее и податливее его ласкам.

Он возбуждался снова и снова, от одного запаха Адель или маняще-дерзкого взгляда, возбуждался тотчас, как ему начинало казаться, что она отдаляется, становится чужой и непокорной.

Эдуард овладевал ею в третий, четвертый раз, все еще не чувствуя себя насытившимся, а она только смеялась, задыхалась в его объятиях, опьяняла ласками, отдавала всю себя, и всё-таки ему казалось, что еще стоит что-то между ними. Что-то, о чем она не говорит.

— Это такая счастливая ночь, — прошептала она наконец.

Они лежали в постели, целуясь, среди смятых и вздыбленных простыней, после особо дикой вспышки страсти и животного ее утоления, после того, как Эдуард сделал с Адель, казалось, всё, что мог, не пощадил никакой части ее тела, когда вся ее плоть была отдана ему, когда больше не оставалось между ними ничего ему не известного. Эдуард, подсознательно ощущая себя полным ее властителем — еще бы, она позволила абсолютную, самую бесстыдную близость, тем не менее, снова ощутил секундный укол ревности и требовательно, почти деспотическим тоном спросил:

— Что это за человек, о котором говорили, будто ты вышла за него замуж?

Она, сбитая с толку, не сразу ответила.

— Что это за человек? — снова спросил Эдуард, сжимая ее запястье.

— Это такая чепуха, — пробормотала она полуиспуганно-полусчастливо, — это была чисто деловая сделка.

— Сделка?

— Да, только сделка. Он даже не прикоснулся ко мне.

Эдуард негромко сказал:

— Я не это имел в виду. Я полагал, что раз ты решилась на брак, стало быть, этот человек что-то значил для тебя. Это самое невыносимое.

Его слова поразили Адель тем, что были созвучны ее собственным настроениям. Немой вопрос прозвучал у нее в мозгу: «А я? Что же должна думать я, узнав, что ты помолвлен… с Мари д'Альбон?». Она ничего о Мари не сказала вслух, лишь теснее прижалась к груди Эдуарда, пряча свое лицо и глаза, закрывая их распущенными волосами, и прошептала:

— Всё это чепуха. И тот человек мне безразличен больше, чем кто бы то ни было.

Он мягко приподнял ее голову:

— Прости. Я, кажется, позволил себе немного побыть деспотом.

Адель ничего не ответила, втайне полагая, что ей его расспросы даже приятны: это значило, что она чуть-чуть разбудила в нем чувства собственника.

Их губы снова встретились, какое-то время они мягко, нежно целовали друг друга, потом, не отрываясь от полуоткрытого, чуть припухшего рта Адель, Эдуард осторожно опрокинул ее на спину, склонился над ней, обласкал каждую грудь, милую округлость живота, который втягивался под его прикосновениями, и, когда ее тело выгнулось в блаженном истоме, овладел ею.

Впервые в эту ночь Адель не закрыла глаз; обхватывая шею Эдуарда руками, скользя ладонями вниз, лаская спину, позвонки, бедра, она, задыхаясь, смотрела широко открытыми зелеными глазами в потолок. Он не видел этого, слышал только, как она тихо вскрикивает, но когда утихли последние судороги этой мягкой, неспешной, переливчатой близости, Эдуард, покрывая благодарными поцелуями лицо Адель, заметил ее взгляд. В этом взгляде была безграничная нежность, тоска и какая-то затаенная, не выражаемая словами боль.

Он тревожно спросил:

— Что-то не так?

Адель молчала.

— Скажи мне, — попросил он. — Я уже не впервые замечаю, что не всё в порядке.

Адель прошептала одними губами:

— Я люблю тебя. Пожалуйста, не тревожься ни о чем.

Адель никогда бы не подумала, что сможет уснуть в эту ночь хотя бы на мгновение, но когда Эдуард, прижав ее к себе, уснул, от ощущения его теплой руки, обвивающей талию, сделалось так хорошо и спокойно, что Адель вообще позабыла, где они находятся, в каком веке они живут и что их ждет впереди.

Неземное спокойствие снизошло на нее; нынче, после всех этих объятий, они достигли той степени близости, когда слова вовсе не нужны. Она задремала, бездумно отдавшись на волю судьбы, легкомысленно наслаждаясь последними минутами этой счастливой ночи.

9

Эдуард спал недолго. Может быть, полчаса — лишь для того, чтобы восстановить силы. Когда он проснулся, за окном брезжил серый февральский рассвет, нудно стучал дождь в оконное стекло, а внизу слышалось хлопанье дверей и крики пришедшей молочницы. Он шевельнулся и тут же замер. В его объятиях спала Адель, и ему вовсе не хотелось ее тревожить.

Пожалуй, впервые за эту встречу у него появилось время хоть о чем-то задуматься, пользуясь ее сном, но думать как раз и не хотелось. Обнаженная, Адель была прикрыта лишь волной волос, и он с улыбкой заметил, что она, прежде чем уснуть, сплела свои пальцы с пальцами его руки, обвивавшей ее талию. Пальцы и сейчас были чуть сжаты — это казалось таким наивным и доверчивым.

Она дышала очень тихо, рот, истерзанный яростными поцелуями, был полуоткрыт, — да, было в ней что-то детское, но в то же время от этого красивого, гибкого стройного тела исходил невыносимо утонченный аромат гвоздики, навевающий сладкую чувственность и волнующий… и еще оно излучало какой-то огонь, живой и испепеляющий. Эдуард в немом оцепенении, даже с каким-то тайным страхом прикоснулся к ее коже и отдернул руку, так, будто этот огонь обжег его.

Он тут же улыбнулся. Может быть, эта юная женщина действительно сочетала в себе самые разные качества, но бояться ее не было причин. То, как спокойно она уснула в его объятиях, как тихо дышала, казалось трогательным, ведь Эдуард знал, что она мало кому теперь доверяет. Стало быть, ему доверилась. Он вдруг почувствовал себя на редкость окрыленным и даже возгордившимся за то, что она досталась именно ему, что ему выпало счастье владеть ее душой, знать ее сердце; более того, его вдруг пронзило неожиданное, сильное, крайне необычное для него желание