Избранное - Дино Буццати

Козенц перевел дух. Все слушали с огромным желанием хоть немного разделить его оптимизм. Сигаретный дым плавал в воздухе, смешиваясь с запахом пота и духов. Взволнованные голоса докатились до двери музея.

— В заключение, — снова заговорил Козенц, — замечу, что относительно сведений по телефону, а вернее, отсутствия таковых, по-моему, не стоит особо тревожиться. Газетчикам, очевидно, известно тоже не так уж много. А это означает, что переворот, которого мы все опасаемся, если и начался, то еще не приобрел четких очертаний. Можете ли вы себе представить, чтобы «морцисты», овладев городом, допустили выход очередного номера «Коррьере делла сера»?

Два-три человека рассмеялись, остальные молчали.

— Я еще не кончил. Пятым настораживающим моментом могут, пожалуй, служить сепаратистские действия вон тех. — Он кивнул в сторону музея. — Давайте разберемся. Безусловно, они не такие идиоты, чтобы столь откровенно компрометировать себя, не будучи абсолютно уверенными, что «морцисты» победят. И все же я подумал: в случае, если переворот сорвется (допустим, что он действительно имеет место), удобных предлогов, оправдывающих этот скрытый заговор, можно будет найти сколько угодно. Только выбирай: тут вам и маскировка, и тактика двойной игры, и тревога за судьбу «Ла Скала», и тому подобное… Уж вы мне поверьте, завтра эти типы…

Он на мгновение замер в нерешительности, подняв левую руку, но закончить фразу не успел: в этот краткий миг тишины откуда-то издалека — откуда именно, сказать было трудно — донесся грохот взрыва, отозвавшийся в сердцах всех присутствующих.

— Господи Иисусе! — простонала Мариу Габриэлли, падая на колени. — Мои дети!

— Началось! — истерически закричала другая женщина.

— Спокойно, спокойно, ничего не случилось! Что за бабские выходки! — воскликнула Лизелора Бини.

И тут вперед выступил маэстро Коттес. Накинув на плечи пальто и вцепившись пальцами в лацканы фрака, он посмотрел очумело на адвоката Козенца и торжественно сообщил:

— Я иду.

— Куда? Куда вы идете? — раздалось сразу несколько голосов, в которых затеплилась надежда.

— Домой иду. А куда еще я могу идти? Здесь, во всяком случае, не останусь. — С этими словами маэстро Коттес, шатаясь, направился к выходу: очевидно, он был мертвецки пьян.

— Нет-нет, подождите! Зачем такая спешка? Скоро утро! — кричали ему вслед.

Бесполезно. Два лакея проводили его со свечами в руках до нижней площадки, где заспанный швейцар беспрекословно открыл перед ним дверь.

— Звоните! — понеслось ему вдогонку последнее напутствие.

Коттес ушел, ничего не ответив.

Наверху, в фойе, люди бросились к окнам и прильнули к жалюзи. Что теперь будет? Они увидели, как старик пересек трамвайную линию и неверными шагами, спотыкаясь, направился в сторону газона в центре площади, миновал первый ряд застывших в неподвижности автомобилей, вышел на свободное пространство… И внезапно рухнул ничком, словно его кто-то толкнул в спину. Но, кроме него, на площади не было ни единой живой души. Послышался глухой удар. Коттес остался лежать на асфальте с раскинутыми руками, лицом вниз, похожий издали на гигантского расплющенного таракана.

Все, кто видели это, затаили дыхание. Они стояли, замерев от страха, и молчали. Вдруг взвился пронзительный женский крик:

— Его убили!

На площади по-прежнему царила тишина. Никто не вышел из припаркованных машин, чтобы помочь старому пианисту. Все вокруг казалось мертвым. Все придавил собой страшный призрак.

— В него стреляли. Я слышал звук выстрела.

— Да нет, это он ударился об асфальт.

— Клянусь, я слышал выстрел. Из пистолета. В этом деле я разбираюсь.

Никто больше не возразил. Присутствующие остались на местах; одни сидели и курили с безнадежным видом, другие снова опустились на пол, третьи так и остались у жалюзи. Все чувствовали приближение неумолимого рока — он надвигался концентрическими кругами, от городских окраин к центру, к ним.

Но вот блики серого предутреннего света упали на крыши спящих домов. Проехал, дребезжа цепью, одинокий велосипедист. Раздались звуки, похожие на шум проходящих вдали трамваев. Наконец на площади появился согбенный человечек, толкающий впереди себя тележку. Совершенно спокойно он стал подметать, начав с угла виа Марино. Чудо! Оказалось, всего-то и нужно было несколько взмахов метлы. Вместе с бумажками и всяким сором он сметал страх. Показался еще один велосипедист; прошел рабочий; проехал грузовичок. Милан понемногу просыпался.

Ничего не случилось. Подметальщик потормошил маэстро Коттеса, тот, сопя, встал, ошалело огляделся вокруг, поднял с земли пальто и, пошатываясь, двинулся домой.

А когда утренние лучи проникли сквозь жалюзи в вестибюль театра, туда спокойно и бесшумно вошла старая продавщица цветов. Какое странное видение! Казалось, она только что нарядилась и напудрилась по случаю торжественного вечера. Ночь пролетела, не коснувшись ее: длинное, до полу, платье из черного тюля, черная вуаль, черные тени под глазами, полная цветов корзинка. Она прошла сквозь сборище мертвенно-бледных людей и с печальной улыбкой протянула Лизелоре Бини свежайшую гардению.

КАПЛЯ

Перевод Ф. Двин

Капля воды поднимается по ступенькам лестницы. Слышишь? Лежа на кровати, в темноте, я слежу за ее осторожным движением. Как это она делает? Подпрыгивает? Тик, тик, тик — доносится до меня дробно. Потом капля замирает и иногда всю оставшуюся часть ночи не дает больше о себе знать. И однако же она поднимается. Со ступеньки на ступеньку перемещается вверх, в отличие от всех других капель, падающих, в полном соответствии с законом всемирного тяготения, только вниз и производящих при падении короткий щелкающий звук, знакомый всем людям на Земле. А эта нет: медленно всходит она по лестничным маршам подъезда «Е» нашего огромного многоквартирного дома.

И заметили это не мы, так тонко все чувствующие и такие впечатлительные взрослые, а девочка — служанка со второго этажа, заморенное, невежественное существо. Она услышала каплю однажды поздним вечером, когда весь дом уже засыпал. Послушав немного, девочка не выдержала, встала с постели и побежала будить хозяйку.

— Синьора, — зашептала она, — синьора!

— Что такое? — спросила хозяйка, вздрогнув. — Что случилось?

— Там капля, синьора, капля, которая поднимается по лестнице!

— Что-что? — спросила та оторопело.

— Там капля поднимается по ступенькам, — повторила служаночка, чуть не плача.

— Да ты с ума сошла! — напустилась на нее хозяйка. — Марш в постель, сейчас же! Ты просто пьяна, бесстыжая! То-то я стала замечать по утрам, что вино в бутылке убывает! Ах ты, грязная тварь! Если ты думаешь…

Но девчонка уже убежала к себе и забилась под одеяло.

И взбредет же в голову такое!.. Вот дура!.. — думала, лежа в тишине, хозяйка — спать ей уже не хотелось. Но невольно вслушиваясь в царящее над миром ночное безмолвие, она вдруг тоже различила эти странные звуки. Действительно, по лестнице поднималась капля.

Как примерная хозяйка, она хотела было встать и посмотреть, в чем дело. Да разве что-нибудь разглядишь в тусклом свете маленьких лампочек, освещающих пролеты? Как станешь искать среди ночи, на темной лестнице и еще по такому холоду какую-то каплю?

Назавтра слух о капле пополз из квартиры в квартиру, и теперь уже все в доме о ней знают, хотя и предпочитают об этом не говорить: в такой глупости стыдно даже признаться. И теперь в темноте, когда на весь род людской наваливается ночь, уже многие напрягают слух: кому мерещится одно, кому — другое.

В иные ночи капля молчит. А иногда, наоборот, на протяжении нескольких часов только и делает, что поднимается все выше, выше; и начинаешь думать, что она больше вообще не остановится. Когда кажется, что эти еле слышные звуки замирают у твоего порога, сердце начинает отчаянно биться: слава богу, не остановилась, вон удаляется — тик, тик, — теперь пойдет на следующий этаж.

Я точно знаю, что жильцы с бельэтажа уже чувствуют себя в безопасности. Раз капля, думают они, прошла мимо их двери, значит, она больше их не побеспокоит. Пусть теперь волнуются другие, как, например, я, живущий на седьмом этаже, а им уже не страшно. Но откуда они знают, что в следующую ночь капля возобновит свое движение с того места, где она остановилась в предыдущую, а не начнет все сначала, отправившись в путь с самых нижних, вечно сырых и почерневших от грязи ступенек? Нет, все-таки и им нельзя чувствовать себя в безопасности.

Утром, выходя из дому, все внимательно разглядывают ступеньки: может, хоть какой-то знак остался? Но, как и следовало ожидать, ничего не находят — ни малейшего отпечатка. Да и вообще, кто станет утром принимать эту историю всерьез? Утром, когда светит солнце, человек чувствует себя сильным, он прямо-таки лев, хотя еще несколько часов назад трясся от страха.