НФ: Альманах научной фантастики. Выпуск 14 - Генрих Альтов

Лех окаменел.

— Она ничего, — сказал бакенбардист. — Кусает только на охраняемой территории… Ложись, Джина!.. Вы не возражаете против вторжения?

Собака несколько раз покрутилась на ковре за своим хвостом, улеглась, положив голову на лапы.

— Пожалуйста, — Лех сам слышал, как дрожит его голос.

Смотритель не уходил.

— Простите. Можно вас на минутку?

— Меня? — Лех поднялся. Собака тоже встала. — Сейчас оденусь.

— Да не надо. В коридоре никого нет.

Лех вышел в трусиках. Собака сунулась было за ним, бакенбардист оттащил ее. Грогор отвел Леха в сторону от двери.

— Извините меня еще раз. Скажите, она замужем?

— Кто? Ниоль?

— Да.

— Не знаю. По-моему, нет… Впрочем, совершенно не представляю себе. Ничего не могу сказать.

— А она вам про меня ничего не говорила?

— Мы о вас вообще не разговаривали.

— Вы к ней не заходили вот сейчас, вечером?

— Нет.

— И она к вам?

— Тоже не заходила. Думаю, что спит уже давно.

— Хорошая девушка… А где она работает?

— В городке. Какая-то у них там организация.

Грогор ударил себя кулаком по лбу.

— Черт!.. Как вы думаете, может быть, мне все это бросить?

— М-м-м… Понимаете… М-м-м…

— Ладно. Спасибо за совет. Возможно, я так и сделаю.

Когда Лех вошел в номер, мужчина с бакенбардами уже сидел на постели раздетый.

— Меня зовут Тутот. Я из Надзора.

— Лех… То есть Сетера Кисч.

— Где вы работаете?

— ИТД. — сказал Лех, ужасаясь собственной глупости. Но ничего другого не пришло ему в голову. — ИТД — ИТП, инспекция.

Однако мужчина с бакенбардами только вздохнул, укладываясь.

— Где только люди не состоят. У меня есть знакомый, так на вопрос, где служит, он отвечает, что олух. Серьезно. Потому что это какая-то Объединенная Лаборатория Углубленных Характеристик… Вы как сюда добрались?

— Вертолетом.

— Мне тоже придется вызвать по радио вертолет. Другая возможность как будто отсутствует. Хотите, подвезу вас завтра? Правда, только до городка.

— Спасибо. Но я приехал не один. И дела еще.

— Курите?

— Нет… Вернее, да.

Они закурили. Тутот вытянулся на постели, уставившись в потолок.

— Вымотался до конца. Гнались за нарушителями, попал в подземную технологию. И там погас свет. Представляете себе, оказался в полном мраке. Если б Джина не вывела на магнитную дорогу, не знаю, чем кончилось бы. У нас в прошлом году двое заблудились — не здесь, а западнее, с бетонного шоссе. До сих пор никаких следов… Не бывали на магнитной?

— Да… Вернее, нет.

Мужчина с бакенбардами внимательно посмотрел на Леха.

— Ac кем вы тут?

— Один наш сотрудник. Он женщина.

— Молодой? То есть, молодая?

— Не старше пятидесяти. Вернее, двадцати, — Лех почувствовал, что запутался. — Простите, давайте спать.

Лег и отвернулся к стене. Сердце стучало, ему казалось, на всю комнату. Слышно было, как Тутот возится на кровати, умащивается, гасит свечу, опять крутится. Наконец сотрудник Надзора затих.

Лех отсчитал примерно час и, стараясь не производить ни малейшего шума, сел на постели. Натянул подаренные Грогором штаны, ногой нашел один ботинок. У него был план разбудить Ниоль и сразу же ночью уходить в пустыню. Мозг кипел злобой на смотрителя — нашел кого подселить в номер, меланхолик несчастный.

Он нагнулся за вторым ботинком, щека ткнулась во что-то мокрое. Поднял руку, нащупал в темноте огромную шерстистую голову и понял, что мокрое было собакиным носом.

В тот же момент вспыхнул огонек зажигалки и передвинулся. Зажглась свеча.

Собачища стояла рядом с Лехом, а Тутот сидел на своей кровати напротив.

— Не спится? — сочувственно сказал сотрудник Надзора. — Мне тоже. Когда устанешь, это всегда. Впрочем, у меня вообще бессонница.

Он встал и прошелся по комнате. От двери к окну ему приходилось спускаться, от окна — шагать вверх.

— Знаете, чем я занимаюсь по ночам, когда вот так вне дома? Злюсь. Лежу с открытыми глазами и произношу нескончаемые внутренние монологи. Ругаюсь мысленно с начальниками, мысленно спасаю тех, за кем гоняюсь в светлое время суток… Собственно, я ночной опровергаю себя дневного — вам незнакома такая ситуация? Кстати, может быть, вы не знаете, но наша служба может преследовать нарушителей только в пределах юрисдикции фирмы. На любой другой территории действует презумпция невиновности, или принцип «не пойман — не вор». Даже если бы я, допустим, встретил сейчас нарушителя, которого узнал бы в лицо, — мужчина с бакенбардами остановился, воззрившись на Леха, — всякая попытка с моей стороны схватить его исключена. Но это совершенно между прочим…

Он опять стал прохаживаться взад-вперед. Собака села на ковер рядом с Лехом, привалилась к его ноге тяжелым крепким телом.

— Да, ночь… Интересное время. Вы заметили, что именно ночью люди пытаются осмысливать свою дневную работу и вообще этот мир, в котором мы живем. Днем-то ведь всегда некогда. Но понять нашу действительность невозможно. Знаете, отчего?.. Оттого, что она не представляет собой связного и гармоничного целого. Потому что девяносто процентов следствий есть результат всего десяти процентов причин. На мир не влияет то, что делаем, думаем мы, вы или я, живущие в многоквартирном доме. Существенны лишь решения, что принимаются в особняках за стальными стенами. Но там-то все происходит тайно, а мы встречаемся с явностями, которые еще офальшивлены коммерческой рекламой, личными интересами всяких тузов, их борьбой. Вы не согласны? — Сотрудник Надзора перевел дух. — Одним словом, действительность безрадостна, непостижима, и что касается меня, единственное утешение — иконы.

Тутот подошел к Леху.

— Вы никогда не увлекались иконами?

— Иконами?..

— Да. У меня дома превосходная коллекция — не самих икон, естественно, поскольку они невообразимо дороги, а репродукций. Кроме того, я владею двумя оригиналами. Во-первых, это «Архангел Гавриил» исполнения тысяча девятьсот тридцатого или даже двадцать девятого года. А во-вторых, совершенно подлинная подделка под старину из тех, которыми жулики-продавцы обманывали жуликов-скупщиков, приезжавших тогда в Москву. Ввиду исключительной ценности «Гавриила» я постоянно ношу его с собой. Вот посмотрите.

Напнувшись к комбинезону, лежавшему на спинке кровати, мужчина с бакенбардами достал из внутреннего кармана коричневый футлярчик, раскрыл, бережно вынул оттуда неровную с шероховатыми краями пластиночку. Положил на стол под свечой.

— Не правда ли, чудо? Можно смотреть бесконечно. Краски несколько потемнели, пожухли, пропорции лица не соблюдены, и тем не менее вещь живет внутренней сокровенной жизнью. Понимаете, в славянской иконописи средневековая манера удержалась вплоть до начала девятнадцатого столетия. А для средневекового человека, скажу вам, создания мысли имели столь же реальное существование, как и объекты материального ряда. Живописец, сделавший это, не пытался как-то охарактеризовать действительность, вынести ей приговор, — приговор возникал сам собой и позже, — живописец просто добавлял в мир еще одно существование, то есть своего архангела. Вот это и привлекает в иконописи — ее ненавязчивость, честное, достойное спокойствие. И концепция времени. Замечаете, время остановлено в иконе. Оно вечно в ней и не зависит от событий нашего суетливого окружения. Более того, икона как бы пьет наше краткое зрительское время, впитывает в вечность и растворяет в ней. Такой эффект достигается отсутствием перспективы. Уже в живописи Возрождения художники стали выносить точку схода линий за пределы картины, к зрителю, тем делая его как бы участником происходящего, ибо зрителю-то ведь известно, что сам он смертен и кратковременен. Средневековье же не знало такого, и мой «Архангел Гавриил» является не средством познания, а самим бытием, благостным, непреходящим, умиротворенным. Ну, тоже, конечно, и живописная сторона. Взгляните, как закомпанованы здесь темно-зеленый, почти медный цвет хламиды вот с этой красной накидкой и золотым фоном.