История афинской демократии - Владислав Петрович Бузескул

своего поля и иногда живущий сравнительно далеко от города, не любящий городской сутолки и политики; аристократ, чувствующий себя не по себе среди народной толпы, или просто гражданин, которому претили демагоги и сикофанты, который их боялся и предпочитал стоять в стороне от политики… Доблестные и мудрые молчат, говорится в одном месте у Еврипида, и не стремятся к занятию государственными делами. Словом, начинает проявляться абсентеизм некоторой части афинского общества, абсентеизм, который потом принял широкие размеры.

В организации собственно правительства в Афинах обнаруживались недостатки. По словам Эд. Мейера, несколько, впрочем, сгущающего краски, настоящего правительства там после Перикла и не было: Афины, со времени падения Перикла и до македонской эпохи, находились в состоянии постоянной анархии[243]. А по замечанию К.Ю. Белоха, Афины имели министерства, но не имели кабинета. Он находит много правды в словах, приписываемых Фукидидом Клеону, что демократия в том виде, как она существовала тогда в Афинах, из всех форм была самой не подходящей для великой державы[244] или, держась ближе греческого текста, «не способна властвовать над другими».

Темные стороны тогдашних учреждений и политических нравов особенно обнаруживались в случае недостатка денежных средств. По свидетельству Лисия (XXX, 22), совет, например, поступает вполне безукоризненно, пока есть деньги для правления, но как только является нужда в деньгах, он принужден принимать доносы, конфисковывать имущества и слушаться самых дурных ораторов.

Мы видели, какое важное место в строе Афинского государства занимала гелиэя, суд присяжных. Этот суд – необходимая принадлежность демократических Афин; без него нельзя и представить себе их. В тогдашней литературе особенно отмечается страсть афинян к суду. Стрепсиад в Аристофановых «Облаках» не верит, что перед ним на карте Афины, так как он не видит заседающих дикастов. В «Птицах» два афинянина, Пейфетер и Евелпид, покидают город, хотя он и велик и богат:

Но вот в чем дело:Посмотришь, хоть цикады на деревьях:Поют они, ну, месяц, много дваВ году, а вот афиняне всю жизнь,Ведь то и дело лишь, что распеваютВ собраниях суда[245]…

Вот почему и пустились они в путь, ища спокойного места. А Удод (к которому они пришли), узнав, что они «оттуда, где прекрасные триеры», т. е. из Афин, спрашивает: «Неужели гелиасты?» и удивляется, что они, наоборот, противники гелиастов: «Разве там сеется такое семя?» – на что Евелпид отвечает: «Немного, пожалуй, найдешь в селах». Но особенно осмеивает афинских гелиастов Аристофан в «Осах» (422 г.). Здесь он раскрывает перед нами саму, так сказать, психологию афинского присяжного, показывает, что было привлекательного в судейских обязанностях для заурядного гражданина. Герой «Ос», Филоклеон (т. е. друг Клеона, Клеонолюб), одержим страстью судить и обвинять. Эта страсть доходит у него до мании, до душевной болезни. Филоклеон страшится, что без него кто-либо будет оправдан; он рвется к судейским урнам, «чтоб кого-нибудь там подвести и упечь», хотя он в сущности человек не злой. Его товарищи, старики-гелиасты, являются за ним еще до зари – так спешат они в суд. Что же так привлекает их к отправлению обязанности присяжного? До известной степени, конечно, плата; не будет заседания или гелиаст не попадет в него, он, по словам Аристофана, не знает, на что купить припасов, где добыть обед. Но еще более привлекало гелиаста сознание власти, могущества, сознание того, что от него зависит судьба подсудимого, нередко человека сильного и богатого; дать почувствовать такому человеку свою власть – это доставляет гелиасту, человеку заурядному, бедному, большое наслаждение. Наша власть, говорит Филоклеон (545 sq.), ничуть не меньше царской. Он с постели встает, а его уже ждут важные лица; не успеет подойти к суду, как казнокрады протягивают ему свою холеную руку и жалобно молят о пощаде. Наконец он входит в суд, и чего только он тут не наслушается! Один из просителей жалуется на бедность, другой рассказывает басню, иной острит, стараясь рассмешить; а если все это не действует, приводят сыновей, дочерей, заклиная детьми пощадить… «Это ли не власть? Не глумимся ли мы над богатством?» Филоклеона услаждает также, что они решают по своему усмотрению:

И отчета мы в том никому не даем,       не в пример остальным учрежденьям…Сам совет и народ, затрудняясь порой в разрешении важного дела,Усмотрению присяжных судей предает подсудимых       особым декретом…Сам горластый Клеон, оглушающий всех, только нас не грызет,как собака,А могучей рукой от напастей хранит, надоедливых мух отгоняя.Но приятнее всего та встреча, которая ожидала гелиаста дома:Когда я ворочусь с триоболом[246] домой,       домочадцы гурьбой обступятИ начнут лебезить, знают: деньги принес!Первым долгом меня моя дочкаИ омоет, и ноги мои умастит, и, прижавшись ко мне, поцелует,И лепечет мне: «папочка мой», а сама языком своим удит монету[247].Чтоб умаслить меня, моя женушка мне мягкий хлеб       предлагает любовно,И, усевшись рядком, угощает меня: «Ты вот этого, милый, покушай,Вот отведай того».Сердце радуется……Наша власть неужели ничтожна?Только Зевсу такая доступна……Да и ты ведь изрядно боишься меня, —

Говорит Филоклеон сыну, который силой удерживал его дома и не пускал в суд,

Да, клянуся Деметрой, боишься, а я, —Провалиться мне, если боюсь я.

В ответ на это сын Филоклеона, Бделиклеон (т. е. Клеононе-навистник), доказывает, что гелиастам достаются лишь крохи. Ты сам, говорит он отцу, имея в виду весь афинский народ, мог бы благоденствовать,

Но не знаю я, как спеленали тебя благодетели массы народной.От Сардинии власть ты до Понта простер,       и громадны владения эти,Но тебе ничего, кроме платы твоей не дают, да и ту лишь по капле,Понемногу за раз, точно масло, тебе источают       для нужд ежедневных.Цель прямая у них, чтобы беден ты был, а зачем это им, объясню я:Для того чтобы знал ты хозяина, да, для того       чтоб по первому свистуНа врагов, на которых тебя натравят, ты подобно собаке кидался[248]…

Конечно, Аристофан преувеличивает: Филоклеон – карикатура, но и карикатура должна иметь некоторое сходство с оригиналом, иначе она и не производила бы желанного эффекта. Имеется целый ряд и других данных, указывающих на страсть афинян к суду.

Важнее другое обстоятельство: приговоры зависели часто от состояния денежной кассы; присяжным иногда прямо, без всяких стеснений, говорили, что если они не обвинят подсудимого, особенно богатого, то не будет денег, чтобы выдать им плату за исполнение обязанности судьи, и гелиасты осуждали, чтобы из денежного штрафа, наложенного на обвиненного, или из его конфискованного имущества получить эту плату… Ясный намек на это есть у того же Аристофана во «Всадниках» (1358 sq.): колбасник Агоракрит спрашивает Демоса, как он поступит, если какой-либо «блюдолиз-адвокат» скажет: «Нет вам, судьям, хлеба, если вы не вынесете обвинительного приговора в этом деле». И свидетельство Аристофана находит себе подтверждение в других источниках. «Вспомните, – говорит, например, Лисий в одной из своих речей (XXVII, 1), обращаясь к присяжным, – что часто, когда желали кого-либо несправедливо погубить, вам указывали, что если вы не осудите тех, чьего осуждения требовали, вам не хватит платы». В другой речи Лисия (XIX, 61) обвиняемый откровенно говорит судьям, что если они поддадутся обвинителям и конфискуют его имение, то не получат и двух талантов; поэтому не только в отношении их доброго имени, но и в денежном отношении выгоднее оправдать его… И олигарх, современник Пелопоннесской войны[249], утверждает, что в своих судах афиняне заботятся больше о своей выгоде, чем о правосудии. Случалось, что судебное разбирательство не могло состояться за неимением денег для уплаты вознаграждения судьям[250]. Но