Два императора - Дмитрий Дмитриев

— Николюшка, голубчик! — обрадовалась Марья.

— Матушка, неужели это ты?

— Я, родной, я…

— Как же ты очутилась здесь?

— Приехала, стосковалась я по тебе, сынок, крепко стосковалась… — Марья кинулась обнимать своего сына.

Старый князь молча смотрел на эту сцену.

— И вы, князь, вы тоже приехали?

— Да, Николай, я приехал, чтобы освободить тебя.

— Спасибо, ваше сиятельство!

— Ты знаешь, Николай, кто я тебе? — тихо спросил у Цыганова князь.

— Знаю, ваше сиятельство, — так же тихо ответил молодой человек.

— Зови меня отцом.

— Как! Мне звать вас отцом? — обрадовался Николай.

— Ты мой сын.

— Господи, Господи! У меня есть отец, мать! О, я так счастлив! — Молодой человек плакал слезами радости; он обнимал и князя и свою мать.

Князь Владимир Иванович сам был тронут, он не сопротивлялся ласкам сына и сам крепко его обнимал.

Князю не составило больших трудов освободить из заключения сына. Губернатор, по его просьбе, остановил следствие и отдал приказ выпустить из гауптвахты Николая Цыганова, а Петруху и Кузьму как соучастников преступления этапным порядком отправить на поселение.

Мы уже знаем, что Пётр Петрович, по просьбе приятеля, тоже отправился в Кострому; он хотел увидать Николая, но его почему-то не допустили к заключённому. В Костроме Зарницкий встретился с князем Владимиром Ивановичем, и вот в квартире полковника, которую он нанял на несколько дней, собрались сам князь, полковник, Цыганов и его мать для семейного совета. На этом совете положили, что Николай с матерью будет жить в Москве, в купленном на княжеские деньги доме; князь обещал положить на имя Николая в опекунском совете порядочную сумму денег для обеспечения как молодого человека, так и его матери; при этом Марья и её сын должны держать в строгом секрете, что он побочный сын князя Владимира Ивановича Гарина, и не предъявлять никаких прав.

Князь обещал не забывать ни Марью, ни её сына и при удобном случае их навещать в Москве; но ни Цыганов, ни его мать не должны ходить в княжеский дом, чтобы не было пересудов.

— Я не отказываюсь — ты мой сын, и говорю это при постороннем человеке, — сказал князь, показывая на Петра Петровича, — но ты, Николай, не должен этого разглашать.

— Зачем? Я и так безмерно счастлив. Вы называете меня сыном, — с чувством проговорил Цыганов, целуя у князя руку.

— Да, да, ты мой сын.

— Господи, какая неожиданная радость. Какая радость, теперь для меня настанет новая жизнь… Князь, ваше сиятельство, вы подарили меня таким счастием…

— Зачем, Николай, называешь меня князем, зови отцом.

— Вы дозволяете?

— О, понятно.

— Батюшка милый, дорогой батюшка…

Полковник Зарницкий был тронут до слёз, будучи свидетелем этой трогательной сцены.

В тот же день Цыганов с матерью радушно простились с князем и с Зарницким и поехали по дороге к мельнице Федота, а старый князь, в сопровождении Петра Петровича, направился в свою усадьбу Каменки.

Недружелюбно встретил старик мельник Николая и его мать.

— Что надо? Зачем приехал? — сурово спросил он у молодого человека.

— Мириться с тобою, дед, приехал.

— Плохой у нас будет мир.

— Что так! Плохой мир, а всё лучше доброй ссоры. Где дочь-то, что её не видно? — спросил Цыганов у мельника.

— А тебе зачем?

— Если спрашиваю, стало быть, надо!

— В лесу… Чай, скоро придёт.

— Подождём…

Старик Федот пристально посматривал на Марью; он не узнал её и, обращаясь к Николаю, спросил:

— А это кто с тобою?

— Мать.

— Как мать… Разве отыскалась твоя мать?

— Отыскалась, дед, отыскалась.

— Чудо… Право, чудо! — удивлялся старик. — А как звать-то тебя? — спросил он у Марьи.

— Марьей, — тихо ответила та; ненавистен был ей этот старик. Вспомнила она давно прошедшее, вспомнила про свои свидания с князем на мельнице. Николай рассказал матери про свою любовную связь с дочерью мельника, не умолчал и о положении бедной девушки.

— Нехорошо, сынок, нехорошо… обидел девицу, прикрой грех венцом, — с лёгким упрёком говорила Марья; она настояла, чтобы сын женился на Глаше; Николай Цыганов, уступая желанию матери, согласился. И с этой целью приехал он на мельницу.

— Марьей тебя звать, Марьей…

Старик мельник хотел что-то припомнить, лицо Марьи было ему знакомо. Он часто видал эту женщину, но где и когда — не вспомнит.

— Что, дед, или я знакома тебе?

— Видал я тебя… видал… Давно это было, давно, не припомню.

— А я, дед, в первый раз тебя вижу.

Марья не хотела говорить старику, кто она; согласно воле князя она и её сын должны были это скрывать.

«Не признал, и хорошо; меньше, разговору, меньше пересудов», — думала она.

Вошла Глаша; её удивлению и радости не было конца; молодая девушка никак не думала встретить у себя Николая, которого она ещё любила, хотя и хотела побороть свою любовь к нему.

— Николай… ты ли?

— Здравствуй, Глаша!

— Постой, постой, прежде скажи, зачем пожаловал? — сухо спросила красавица, отстраняя молодого человека, который хотел её обнять.

— За тобой, Глаша, приехал.

— За мною… Что-то чудно! Зачем тебе я?

— Жениться на тебе хочу…

— Вот как… Не поздно ли, парень, хватился. Было время, сама я за тобою гонялась, а теперь ты мне не надобен.

— Что ты, Глаша!

— Надругался над моею любовью, насмеялся. Верно, лучше не нашёл… так я пригодилась! Ошибся, парень! Ты лучше ступай, покажись князю. Князь наш давно тебя разыскивает, — со злобою в голосе говорила молодая девушка. — Хорош ты стал: на честных девушек в лесу, как разбойник, нападаешь!

— Подожди, Глаша, упрекать меня, а ты скажи — хочешь быть моей женой?..

— Былое, красавица, что вспоминать, а ты вот сынку-то ответ дай, — проговорила дотоле молчавшая Марья.

— Как! Разве Николай твой сын? — удивилась Глаша.

— Сын, красавица, а ты дочкою моею будешь.

— Как же это? Ведь его маленьким подкинули к княжеским воротам?

— Об этом, Глаша, узнаешь потом. Говори, я жду; молви: люб ли тебе я.

— Любила тебя я, Николай, пуще жизни любила.

— А теперь? — спросил у неё Николай.

— Теперь разлюбила я.

— Неправда, и по глазам вижу, что любишь! Ведь так, узнал я?

— Узнал… — тихо ответила красавица.

— Стало быть, согласна быть моею женою?

— А как же князь? Ведь он на тебя озлоблен.

— С князем я давно примирился. Теперь он на меня не сердится.

— Так ли, парень? — усомнился старик Федот.

— Что же? Или божиться заставишь? Поди сам спроси князя.

— И то, пойду.

— А теперь нас благослови.

— До тех пор не благословлю, пока мне князь разрешения не даст на это, — проговорил упрямый старик. Федот не замедлил побывать в княжеской усадьбе и вернулся оттуда с весёлым лицом.

Князь Владимир Иванович не препятствовал жениться своему побочному сыну на дочери мельника, даже был рад этому: князь знал Глашу как умную, рассудительную девушку и хорошую хозяйку; Владимир Иванович не сказал, разумеется, старику Федоту, что Николай ему сын, а только обещал быть и жениху, и невесте посажёным отцом.

Теперь мельник с радостию благословил свою дочь и Николая.

Свадьбу решили сыграть осенью. Так и сам князь советовал; к тому времени мельник с дочерью должны были приехать в Москву.

Глава XVII

Князь Сергей, проводив сестру до Москвы, поторопился вернуться в Каменки — его с нетерпением ждал Пётр Петрович.

— Ну, брат, заждался я тебя, — такими словами встретил полковник своего товарища.

— Что, соскучился?

— Без тебя — скучища страшная — собрался было ехать домой, да князь Владимир Иванович не отпустил.

— Ну, скажи, Пётр Петрович; видел ты Николая или нет? — спросил Сергей у Зарницкого.

— Как же, видел. Всё, брат, хорошо устроилось.

Пётр Петрович рассказал молодому князю о том, как его отец сам ездил в Кострому и хлопотал об освобождении Николая; не умолчал и о том, как мать Цыганова приходила в усадьбу и просила старого князя о своём сыне.

— Отец ещё не знает, что Николай его сын?

— Как не знает, знает. Всё знает. Марья ему сказала.

— Ну, что же отец? — меняясь в лице, спросил у приятеля князь Сергей.

— Да ничего особенного. Поволновался старик первое время, разнежился, плакал… Ну, а далее отлично устроил Николая и его мать, вполне их обеспечил.

— Молодец отец, честно поступил!

— Ну, а ты что думаешь делать? — спросил у молодого князя Пётр Петрович. — Не думаешь жениться?

— На ком? Что ты!

— А на губернаторской дочке.

— Не говори глупостей, Пётр Петрович.

— Какие глупости, любезный друг, барышня по тебе с ума сходит! Разве ты не замечаешь?