Божьи воины - Анджей Сапковский

Рейневан выругался, бессильно стиснул кулаки. Ну, вляпался, подумал он. Ну, попал.

Он помнил.

У него было скверное предчувствие уже тогда, когда в лесу на развилку дорог въехал на косматой пегой лошади этот прыщавый с волосами, вырастающими из бровей. Когда усмехнулся, демонстрируя черные остатки зубов. Когда вслед за ним из-за деревьев выехали еще четверо. Так же отвратительно выглядевших и усмехающихся.

Скверное предчувствие Рейневана перешло в уверенность, когда Прыщавый, движением руки поприветствовав Войту Елинека, глянул на него, окинул плотоядно оценивающим взглядом. Гейтман Войта Елинек тоже взглянул на него с презрительной гримасой, вполне однозначно говорившей: «Провели мы тебя как ребенка, наивный дурень».

Рейневан сделал вид, будто поправляет стремя, резко хватанул коня шпорой и рванул галопом в лес. Они это предвидели. Заблокировали его лошадьми, ударом свалили с седла, налетели, пригнули к земле. Спутали. Елинек, чтоб его проказа взяла, улыбаясь посматривал с высоты седла.

— Это какой-то важный, — бросил он Прыщавому. — Важный какой-то, не хмырь какой-нибудь. Дашь мне за него десять коп грошей, Гурковец.

— Ага, жди! — ответил Прыщавый. Прыщи у него были везде, даже на веках, даже на губах и даже прыщи на прыщах. — Важный, как же! По одежке судя, артист какой-то гребаный. Много я за него возьму? Один Памбу знает. Дам две копы. Что? Мало? Ну, тогда отвянь, Елинек. Вели его зарезать, в кустах листьями присыпать…

— Дай хотя бы восемь! Говорю тебе — это важный типчик!

— Три!

— Ты и так постоянно на мне зарабатываешь! Мало я тебе людей поставил? Целые деревни тебе продал, скряга.

— Пять.

— А, пусть будет хуже. Эй, чего он так дергается? А ну придушите его малость! Только с чувством!

Рейневан попытался вырваться. Впустую. Ему накинули ремень на шею. Придушили с чувством, несколько раз с чувством ударили по животу. Треснули по голове. Он потерял сознание. Надолго.

За частоколом, у костра, насилуемый юноша кричал и всхлипывал. Тот, которого изнасиловали раньше, стонал и рыдал.

— Что с нами сделают?

— Продадут, — ответил сосед, тот, который раньше предостерегал его. — Продадут на погибель. Это мартагузы, пан. Людей воруют.

Под утро Рейневан что было сил прижимался к другим, сбившимся в дышащий, стонущий и дрожащий клубок. Важна была каждая кроха тепла. Даже вонючего. Впрочем, он сам стоил не больше, чем эти воняющие.

А стоил он пять коп пражских грошей. То есть что-то около десяти венгерских дукатов. Или столько — примерно, — сколько стоили две коровы плюс кожух и вертель[149] пива в придачу.

На рассвете был крик, ругань, мерзкие выкрики, удары ногами и бичами. Столпившихся в ограде по одному выгоняли через ворота в частоколе. Зажимали в колодки, доски с отверстиями для шеи и рук. Подгоняя ударами бичей, согнали в походную колонну.

Колодки Рейневана воняли рвотиной. Неудивительно. На них были засохшие следы.

Прыщавый, сидевший в седле косматой пегой лошади, свистнул, сунув два пальца в рот. Свистнули бичи. Колонна двинулась. Люди громко молились. Бичи летали со свистом и треском.

У кошмара была и своя добрая сторона. Задаваемый бичами полубег разогревал.

Судя по положению солнца, они шли на восток. Их уже не подгоняли так сильно, как на рассвете, не заставляли бежать. Отнюдь не из жалости или сочувствия. Два человека — пожилой мужчина и немолодая женщина — упали и не могли встать, хоть похитители не жалели хлыстов и пинков. Колонну гнали дальше. Поэтому Рейневан уже не видел, что с ними сталось, но предчувствия были скверные. Он слышал злой голос Прыщавого, смешивавшего гейтмана Елинека с грязью за поставку «старых трупов» и проклинающего своих подчиненных за то, что они «поганят товар». В результате инцидента им позволили идти медленнее. И избивали реже.

Рейневан хромал, натер ногу, ему давно не приходилось столько ходить пешком. Справа от него дышал в колодках молодой человек, его ровесник. Этот уже ночью, будучи явно не столь отупевшим, как остальные, отрывистыми фразами представился как ученик столяра из Яромира, идущий на мандр — это слово означало поход, имеющий целью совершенствование в ремесле. Когда он направлялся из Йичина в Жутаву, на него напали и схватили мартагузы. Глотая слезы, подмастерье умолял Рейневана, чтобы тот, если ему каким-то чудом удастся выкрутиться, уведомил о его судьбе Альжбету, дочь мэтра Ружички, яромирского сапожника. Уверял, что если уцелеет он, то известит ту, которую укажет Рейневан. Рейневан не назвал никого. Он не доверял. И не верил в чудеса.

Шли оврагами, лесами, тенистыми буковинами, зелеными сосняками, мимо яворов, осин и вязов. Миновали стройные придорожные осенние красавицы березы, прекрасные, словно одетые в золотые короны королевны. Картина действительно могла ласкать взор и наполнять душу радостью.

Но как-то не ласкала. И не наполняла.

Солнце преодолело уже солидный отрезок пути до зенита, когда в голове колонны послышались крики и ржание коней. Сердце Рейневана прыгнуло в груди при виде вооруженных людей в капалинах, кольчужных капюшонах и вишневых накидках. Поэтому тягостным, болезненно тягостным оказался вид Прыщавого, пожимающего в радостном приветствии правую руку десятника.

Встреча явных знакомцев произошла на развилке, с которой усиленный эскорт погнал колонну в южном направлении. Быстро кончились чащи, лес поредел, песчанистая дорожка начала извиваться среди скалок фантастических очертаний. Стоящее высоко солнце просвечивало сквозь плывущие по голубизне кучевые облака.

И вдруг возникла цель их пути. Как на ладони. Очевидная.

— Это что ли… — простонал Рейневан, пытаясь отодвинуть от натертой шеи край колодки. — Это что ли…

— Ага… — угрюмо подтвердил подмастерье столяра. — Наверняка…

— Троски, — застонал кто-то у них за спиной. — Замок Троски, Господи, сохрани нас и помилуй…

Из поросшего редким лесом взгорья торчала одинокая, странная двурогая скала, словно чертова голова, словно чуткие уши притаившейся овчарки. Скала — Рейневан об этом не знал и знать не мог — была застывшей магмой, вылившейся массой вулканического базальта.

Необычная здесь, вздымающаяся над всей округой скала, видимо, приглянулась кому-то в качестве естественного фундамента под крепость. Кем-то — это-то Рейневан как раз знал, перед поездкой он раздобыл немного информации, — был знаменитый Ченек из Вартенберка, пражский бургграф при короле Вацлаве. Нанятый Ченеком строитель удачно использовал вулканический реликт: втопил замок в седло между базальтовыми рогами, а на самих рогах разместил башни. Более высокая, построенная на восточном, более стройная и четырехгранная, получила имя Дева, западная, пониже, пузатая и пятибокая — Баба.