Материалы биографии - Эдик Штейнберг

В остальном в русской компании изменений нет, все так же не могут выскочить из своего сложившегося (не лучшим образом) положения, но бодро друг за другом дают интервью в «Новом русском слове», которые одновременно вызывают смех и грусть. Поскольку их никто (среди американцев) не замечает, они друг перед другом (и перед русской публикой) бьют себя в грудь, навешивают сами на себя награды и так самоутверждаются. Печальное зрелище.

Последние два интервью – Неизвестного и Сокова. Мифология не после жизни, а впереди нее.

Мы вернемся 10 мая. Застанем ли вас в Париже или вы уже уедете в Чикаго?

Напишите нам, как вы живете, как идет выставка, какие новости на полустанке «Paris».

Обнимаем вас с любовью.

Париж–Москва, 1995

4

Эдик, посылаю тебе статью в «Р.М.» о нашем «друге». Все, кто были на «представлении», кроме его прихлебателей, говорят то же, что и в газете. Эмоциональная пустота, идеологическая заданность. Во французских газетах, конечно, появились купленные статьи, но чисто описательные. Никто не смог выдавить из себя никакого восторга. Думаю, что это начало конца.

Римма едет за паспортами в Москву, она вам позвонит. Обнимаю тебя и Галю.

Париж, 1997

5

Графоманское послание другу Эдику Штейнбергу

к 60-летию его пребывания на Земле.

Эпиграф

В огне боев ковалсяNonkonformisten KunstВи аплодирэн нам,Ми благодарэн вамБои на баррикадах,Огней кровавых дни,Никто врагу не сдался,Ни он, ни я, ни ты.Под знаменем ПобедыМы братья-близнецы,У нас одна мамаша,Но разные отцы.В огне боев ковалсяNonkonformisten KunstВи аплодирэн нам,Ми благодарэн вам.

Ты подыши на окна,Чтобы написать: «Я жил здесь»,И иди опять к холстуЧертить свой жизни путь.…………………………………………………Прямая линия, окружность, квадрат…Ведут через Тарусу, отчий сад, в Москву…Москва варила суп из всех из нас,И каждый напитался про запас на будущую жизньИ каждый отличался от других…………………………………………………И все-таки он был одним из нас.Оскар и Эрик, Эдик и Илья,И Миша Шварцман, где-то там и я,Олег Целков, Немухин – патриарх,Володя Яковлев – гуашевый монах.Москва…С мороза в теплый дом,Застольные беседы обо всем —О дьяволе, о Брежневе, о зле,О вечности, о Боге, о судьбе.…………………………………………………Иди к себе…И в одиночестве своем,Когда один перед холстом,Когда бессмысленно соврать,И лучше сразу разорвать,Достигнуть можешь тишиныОбщения с Творцом на Ты,…………………………………………………Пробив главою потолок…Прямая линия, окружность, квадрат…Ведут через Москву в французский град,Где, в жизнь входя: «Bonjour, Madame»,И, уходя, тихонько: «Bonsoir».Париж, и Claude,И красное вино,И вот окно,Ты погляди в него,И устрицы, и дождь,И мокрое лицо,………………………………………………………………………………Ты подыши в стекло,Чтоб пальцем написать,«И я здесь жил,Володька, я не блядь?»

Дорогому Эдику с любовью.

Т. ОЛЬШЕВСКАЯ44 – Г. и Э. ШТЕЙНБЕРГ

Москва–Париж, 1991

1

Дорогие Галочка и Эдик!

Уж не один раз начинала писать вам и никак не могла закончить. В тот же день, когда Леночка сообщила телефон Симоны, и я ней созвонилась, заболела гриппом, и по сей день душит кашель. И опять сбежал Рэм, ищем четвертый день. Держимся из последних сил.

Думала, что Леночка сможет встретиться с Симоной, но и она заболела этим дурацким гриппом.

Очень трудно писать, собраться с мыслями. Мне приходится разрываться на сто частей: стоянии в очередях, помогать Толе, дом. Толя продолжает работать, но хочет максимально сократить свою бурную деятельность. Страшные налоги при конечной прибыли не дадут выжить. Надо срочно прятаться под крышу какого-нибудь творческого союза, которые налогами пока не будут облагаться. Да и вообще невозможно что-либо прогнозировать на будущее. Силы, и физические, и психические, иссякли. Но их необходимо восстанавливать. А это только одно – Вера, которая нас держит от окончательного отчаяния.

Я практически ни с кем не вижусь, кроме Леночки. Со Световыми изредка перезваниваемся. После совместных изданий отношения охладились. З. А. не терпит критики в свой адрес, а ей кажется, что эти брошюры спасут Россию от погибели. У каждого своя версия на спасение, а при этом полнейшая оторванность от реальной жизни, сплошное лицемерие, фальшь и глупость. Все мессии, пророки, неординарные личности, вокруг которых должны все крутиться и вертеться. Если проблема, то обязательно в глобальных, космических масштабах.

Бог с ними. Каждый проживает свою жизнь, свою судьбу, и хотелось бы от своих близких побольше сострадания и снисхождения, а не приговора, которые очень любит выносить Е. Шифферс.

Все наше общество, а в особенности интеллигенция – огромная психбольница с неизлечимыми клиентами.

Что еще? У Леночки в доме то же, что и было. Петя приезжает на 2–3 дня. Дом – перевалочный пункт. Уже ничего не скрывается и становится нормой. Более того, он укоряет Лену, что она в этой ситуации не на высоте. Боже мой! Член дворянского собрания в обнимку с большевиками и Андреем Голициным мистифицирует семейную жизнь. И оказывается, ему так дозволено. Все критерии морали и нравственности сместились. Бедная Леночка. Как только начинает немного в себя приходить, опять по голове. Как это можно все выдержать?

Не спешите сюда. Дождитесь весны. К весне кое-что должно определиться. Самое главное не пасть духом, а все остальное можно пережить. Очень вас не хватает. Вся прошлая жизнь канула куда-то в бездну. Гарику не могу дозвониться, да и он не звонит. Но, конечно, дозвонюсь.

Крепко вас целуем, обнимаем.

2

Дорогие Галочка и Эдик!

Христос Воскресе!

Письмо, которое я послала с Симоной, было несколько сумбурное и довольно мрачное. Оно соответствовало моему состоянию в те дни.

Я тебе писала, Галочка, что пропал Рэм. Мы его нашли спустя почти месяц во Владимирской области, за Вязниками. История фантастическая. Конечно же, мы страшно рады и счастливы.

Ну, а во всем остальном все по-прежнему. Книги расходятся с трудом. Самые сложные – поэзия. С религиозными книгами тоже тяжко. Приходится крутиться, как уж на сковородке.

В Москве все храмы, в особенности те, что восстанавливаются, поделены между Памятью и прочим населением. Дело доходит до убийств (зверски убит отец Серафим, настоятель храма около Ленкома, кажется Рождества Богородицы). Нам очень много приходится разъезжать по храмам и сталкиваться со звериной ненавистью к евреям, доходящей до неприятия Библии. Все это производит тяжкое и угнетающее впечатление.

На днях опять поеду в монастырь под Ригу. Очень хотела, чтобы со мной поехала Леночка, но она связана по рукам и ногам своим семейством. Из-за болезни Мишки и Иры ей приходится водить Митю из яслей. Сама чувствует себя очень плохо. Не знаю, как ее вырвать из этого колдовского круга.

К сожалению, в моем письме опять сплошной минор. Приедете и сами все увидите, будете постепенно втягиваться и привыкать к этой обстановке.

Нищих стало еще больше. Сидят в переходах метро женщины с грудными детьми, инвалиды. Это постепенно становится привычным, и мало кто на них реагирует. Ведь все это уже было.

Галочка, может ты черкнешь мне несколько слов. Ира будет возвращаться числа 19 апреля. Может быть, под большим вопросом, в апреле удастся приехать в Париж Толе с делегацией от Академии наук. Устраивает эту поездку Лен. Я бы очень хотела, чтобы он куда-нибудь смотался, а то мозги заходят за мозги.

Что вам еще написать, мои хорошие? Ничего больше на ум не приходит. Телевизор больше не включаем, и смотреть, и слушать тошно. Но все же есть еще очень славные люди. Может быть, все-таки выскочим.

Целуем вас нежно.

Г. КАРЕТНИКОВ45 – Э. и Г. ШТЕЙНБЕРГ

Москва–Париж, 1991

1

Дорогие Эдик и Галя.

Одному Господу известно, что происходит в этой стране, что будет с ней, с нами и нашими детьми. Разлажено все, и все разваливается. Озлобленность провоцируется коммунистами, которые цепляются за остатки своих имперских пайков. Нам же жрать решительно нечего, да и не на что. Думаю, что к вашему приезду лучше не станет. Прочувствуете все сами.

Завтра суд над взломщиками вашего дома (квартиры). О нем подробно расскажет Дима.

Алик картины в мастерскую еще не вернул. Обещал на этой неделе.