Моя жизнь – борьба. Мемуары русской социалистки. 1897–1938 - Анжелика Балабанова

Несколько раз я получала записки: «Товарищ, приезжайте, пожалуйста, сегодня на фабрику X. Сегодня не привезли хлеба, после того как мы его пообещали. Рабочие возмущены. Мы должны успокоить их».

Признаюсь, что я обычно отказывалась ехать. Я слишком хорошо понимала, что происходит в умах этих рабочих, чтобы говорить с ними о чем-либо, кроме хлеба. Мне была ненавистна мысль, что они будут слушать мою агитационную речь на любую другую тему без криков и вмешательства.

Однажды, когда в Москве нехватка продовольствия достигла своего пика, меня пригласили в военное учебное заведение красных командиров, чтобы выступить на собрании, посвященном празднованию годовщины революции. Солдаты, защищающие завоевания революции, питались по первой категории, и для обеда, который должен был предшествовать моей речи, были привезены дополнительные продукты. Когда я вошла в зал до окончания обеда, меня пригласили к столу. Я так давно не питалась регулярно, что боялась есть до своего выступления, чтобы мне не стало плохо, и ответила, что я бы предпочла поесть позже. Более трех тысяч молодых людей встретили меня громкими, продолжительными аплодисментами, а затем последовало мое обращение, встреченное с чрезвычайным вниманием. Когда я описывала страдания и унижения народных масс при капитализме, надежды и достижения революции, то воодушевление, которое она вызвала у рабочих всего мира, они слушали, затаив дыхание, о том, что недалек тот день, когда русский народ будет не одинок в своей попытке строительства нового общества. И хотя я была совершенно измучена к концу речи, по их аплодисментам и сияющим лицам я поняла, что мои слова достигли их сердец и умов. Когда мы возвратились в помещение, где мне был оставлен обед, я надеялась, что пища вернет мне силы. Эта надежда улетучилась, когда я увидела, что поверх еды на моей тарелке образовалась корочка льда. Кухня отапливалась только для приготовления пищи, а с возвращением к обычной температуре московского зимнего дня еда замерзла. Боясь глотать замерзшую пищу в истощенном состоянии, а также боясь обидеть тех, кто меня пригласил, я попросила у них извинения.

– Товарищи, я чувствую себя слишком счастливой, слишком взволнованной этим собранием, чтобы есть сейчас, – сказала я.

Когда мы ехали назад в гостиницу, молодой офицер, сопровождавший меня, неожиданно повернулся ко мне и сказал:

– Вы так убедительно говорили о грядущей мировой революции. Мы верим, что она придет. Но будут ли наши руководители с нами, чтобы приветствовать ее, когда она свершится? Некоторые из них уже старые. Другие изнурены работой и голодом.

Я знала, что эта последняя фраза подразумевала меня.

– Почему вы такой пессимист? – спросила я его. – Революция не заставит себя долго ждать, и появятся новые вожди.

После моего изгнания из Швейцарии и союзнической пропаганды, сопровождавшей его, я поняла, что в Западной Европе будет невозможно вести даже послевоенную работу Циммервальдской группе, которая в это время была представлена практически лишь в моем лице. Эта работа в значительной степени состояла в том, чтобы удерживать вместе и поддерживать связь с теми левыми антивоенными силами, которые порвали с господствующей стратегией социал-демократов или выступали против нее. Циммервальдское движение к концу войны стремилось объединить все эти силы в один международный альянс, в котором не главенствовала бы ни одна партия – подобно тому как главенствовали большевики, когда организовали Третий интернационал.

В Москве эта деятельность серьезно осложнялась блокадой, организованной странами-союзницами. Из Западной Европы не приходила почта, газеты, книги, а во всем, что касалось новостей о происходящих в остальном мире событиях, мы должны были почти полностью полагаться на редких курьеров и нелегалов. Ввиду таких ограничений я горела тем большим желанием посвятить себя какой-нибудь полезной работе – помимо выступлений на собраниях – в одном из советских министерств, и я попросила комиссара юстиции разрешить мне некоторое время поработать инкогнито на какой-нибудь невысокой должности в Комиссариате религии. К сожалению, мое инкогнито продержалось всего лишь несколько недель, и когда мои коллеги узнали, кто я, то это возбудило столько любопытства и разговоров, что я была вынуждена уйти. Однако в течение этого времени я многое узнала о смекалке, глубоком здравом смысле и чувстве юмора у российских крестьян.

Во время войны в тех провинциях, которым угрожали немцы, многочисленные церковные колокола из городков и деревень были перевезены в столицу, чтобы они не попали в руки врага. Немцы, которые так остро нуждались в металлах, отправили бы их в переплавку, и из них изготовили бы оружие и боеприпасы. Теперь, когда война закончилась, в Москву приезжали делегации крестьян из далеких деревень, чтобы получить назад колокола своих церквей. Из-за нехватки топлива и повсеместной дезорганизации транспорта эти поездки иногда длились не одну неделю. Крестьяне ехали в нетопленых товарных вагонах, иногда даже на крыше поезда. Когда они добирались до Москвы, их могли ожидать только нескончаемый холод и голод, и перед ними вставала необходимость такой же мучительной поездки назад, домой.

Общаясь с этими делегатами, я обнаружила, что ни один человек не признавался, что он сам имеет какое-либо отношение к церкви или религии. Когда я спрашивала, почему они не подождали, чтобы правительство вернуло им колокола, они обычно отвечали в том смысле, что «у нас в деревне так много отсталых старух, которые все еще беспокоятся о таких вещах». Некоторые из них предугадывали мои вопросы и торопливо уверяли меня: «Если бы все были такими, как я и моя семья, колокола могли бы оставаться там, где они сейчас» или «Мы, конечно, могли бы подождать, но как быть в случае пожара или какой другой нужды? Как поднять тревогу?»

С такой своей рассудительностью и смирением они приспосабливались к новой власти. Теперь они говорили так, как будто они всегда были большевиками и чувствовали себя свободно при новой власти; они уже понимали новые законы и находили, как их обойти.

Во время этого периода работы в комиссариате мое внимание привлекли жалобы двух таких ходоков, которые три недели провели в пути, замерзая и голодая, чтобы добраться до Москвы. У них ушло три дня на то, чтобы выяснить, куда им обратиться.

– Разве так нас должны принимать в нашей республике? – ворчали они. – Нам приходится спать на улице, потому что Дом крестьянина, о котором мы так много слышали, переполнен. А теперь мы только и слышим: «Приходите завтра». Наша деревня была верна советскому правительству, и мы приехали сюда не только из-за церковных колоколов. Мы также хотим встретиться с Лениным или Калининым, чтобы мы могли описать им условия жизни в нашей губернии.