История династии Сфорца - Леси Коллинсон-Морлей

Массимилиано представился шанс в 1512 году. После того как Лига Камбрэ нанесла сокрушительное поражение венецианцам при Аньяделло в 1510 году, Джулиано делла Ровере (ставший теперь Папой Юлием II), инспирировавший образование Лиги, решил, что Венеция достаточно ослаблена и более не является опасным соперником. Поскольку Папа менее всего желал бы видеть своего прежнего союзника Людовика XII полновластным хозяином в Италии, вскоре он возглавил Священную Лигу, к которой присоединились также венецианцы и Фердинанд Арагонский. Лига была создана с целью изгнания французов из Италии. В ожесточенной битве близ Равенны в 1512 году французы одержали победу, но при этом погиб их молодой военачальник Гастон де Фуа, чье блестящее руководство и быстрота передвижения его войск вызывали всеобщее восхищение. Очевидно, что, если бы он был жив, французы предприняли бы наступление и, захватив Рим, покарали бы воинственного Папу, хотя сам Юлий, подобно другим римским первосвященникам, несомненно, пережил бы и этот удар. Войска Лиги возглавлял дон Рамон де Кардона, вице-король Неаполя. Новый французский командующий Ла Палис не обладал ни талантами, ни непререкаемым авторитетом своего предшественника.

Главенствующее положение в Швейцарии в то время занимал Маттиас Шиннер, кардинал и архиепископ Сьона. Папа Римский назначил его своим легатом, который вместе со швейцарскими отрядами должен был противодействовать французам в миланском герцогстве. Ломбардия в качестве торгового партнера и источника продовольствия давно стала сферой жизненных интересов швейцарцев. В кантонах действительно существовала влиятельная партия сторонников Франции, члены которой получали от французов денежные средства; но в немалой степени благодаря влиянию Шиннера, чьи запросы Людовик XII счел чрезмерными, Швейцария в целом теперь разорвала отношения с ними. Притесняемое французами население герцогства Милана было доведено до отчаяния: для него были бы выгодны любые перемены. Гений Гастона де Фуа в не меньшей степени, чем в его победе при Равенне, проявился прежде всего в его ужасающем по своим масштабам разграблении Брешии. Когда Шиннер объявил о своем намерении сделать Массимилиано Сфорца герцогом Милана, это значительно увеличило шансы швейцарцев, ибо все население герцогства пришло в восторг, узнав о перспективе снова иметь собственного герцога, да еще к тому же герцога по имени Сфорца. Император отозвал свои войска из французской армии и позволил швейцарцам пойти через Бреннер, в результате чего Лa Палис был вынужден искать убежище по другую сторону Альп.

Шиннер отдал Кремону Алессандро Сфорца, внебрачному сыну Галеаццо Мария, тогда как Павия приветствовала возвращение своего прежнего правителя Джованни Сфорца, епископа Генуи, внебрачного сына герцога Франческо. Миланцы не желали слышать ни о каком правителе, кроме Сфорца. Поборы Людовико были забыты, о его правлении теперь вспоминали как о золотом веке. Оттавиано Сфорца, епископ Лоди, родной брат Алессандро, стал регентом в Милане, встречавшем его звоном колоколов и старым кличем: «Сфорца! Сфорца!» Его правление достойно восхищения. Прежде всего, всех оставшихся в живых прежних чиновников он назначил на те посты, которые они занимали при Людовико. К несчастью, расквартированные в городе швейцарцы, демонстрируя свою обычную жадность, не упускали случая заняться грабежом. Они не проявили уважения даже к праху Гастона де Фуа, похитив из собора его золотую гробницу. Единственным, что занимало их мысли, было их собственное жалованье. Как только возникла задержка с его выплатой, лучшие из них отправились домой, занимаясь по дороге грабежом, чтобы компенсировать свои издержки. Даже Шиннер был бессилен; вскоре его армия уменьшилась наполовину, причем в его распоряжении остались наименее боеспособные отряды. Стоит прочесть подробные описания тех ужасных времен, чтобы представить себе, сколь бедственным было положение местных жителей. Удивительно, что у них еще было что грабить и что у них оставались средства, чтобы поддержать свое существование.

Массимиллано Сфорца исполнилось к тому времени двадцать два года. Судя по его портретам, он не был наделен ни способностями, ни силой характера. И хотя в детстве он казался точной копией своей матери, он был совершенно лишен всех лучших качеств своих родителей. Тем не менее «Книга Иисуса», с прекрасными иллюстрациями, многие из которых созданы самим Малагуцци-Валери, свидетельствует о том, что в раннем детстве на его воспитание и образование были затрачены немалые усилия. Едва умевший читать и писать, он часто высказывал сожаление о своем невежестве, своей бедности и несчастной судьбе. Неугомонный и нервный, он никогда не знал покоя. Говорят, что он никогда не смеялся. По свидетельству Изабеллы д'Эсте, он отдавал предпочтение немецкой одежде и пище.

По прибытии в Инсбрук Массимилиано нашел в нем ожидавших его послов, заявивших, что если бы это было возможно, то «весь Милан и все другие города сошли бы со своих древнейших оснований, чтобы встретить его и со смиренным почтением поцеловать его руки», и что они готовы на любые опасности и невзгоды ради его здоровья и благополучия. Но свое действительное положение он осознал лишь тогда, когда прибывший в Инсбрук кардинал Гурк (Маттиас Ланг) сообщил ему со всей возможной тактичностью, что ему следует подождать, пока император и Папа Римский не придут к соглашению относительно его возвращения в Милан. И столь велико было уважение его к имперской власти, что он не решался отправиться в путь, пока не получил на то согласия императора. Официальное разрешение было получено только в октябре. По пути он задержался в Мантуе, где получил теплый прием у своей тети, маркизы Изабеллы, которая всегда испытывала особые материнские чувства к детям Людовико и Беатриче. Он отказался ехать дальше Кремоны до прибытия кардинала Гурка, представителя императора. На тех, кто видел его в те дни, он не произвел благоприятного впечатления. Мороне писал: «Мне кажется, что по характеру своему или вследствие своего образования он далек от общественных дел и не испытывает особого желания добиваться герцогства, и еще меньше желает сохранить его… Возможно, когда он познает сладость власти, его настроение изменится. Однако, по правде говоря, по общему мнению всех, кому доводилось с ним общаться, в нем нет никаких признаков величия, благородства и славы, он ведет себя вовсе не как государь».

Послы отважились протестовать против такого пиетета по отношению к императору, и в ответ на их просьбы герцог решился посетить Милан инкогнито. Он обратился к швейцарцам с речью, в которой с благодарностью признал, что только им одним он обязан своим приходом к власти. Он уступил кантонам Лугано и Локарно, которые до сил пор остаются в швейцарском владении; швейцарцы получили также Беллинцону. Кроме того, он решил выплатить им субсидии, с условием, что они будут защищать его. Швейцарские товары освобождались от уплаты пошлин по всей территории герцогства за воротами Милана. Очевидно, что Конфедерация получила неплохое вознаграждение за свои услуги герцогу. Ночью Массимилиано покинул город. Швейцарцы были столь разочарованы, что уже начинали поговаривать о разрыве договора, но, к счастью, вскоре прибыл кардинал Гурк.

В церкви Сант-Эсторджио, где, подобно многим своим знаменитым предшественникам, торжественно въезжавшим в Милан, молодой герцог остановился, чтобы помолиться у раки Св. Петра Мученика и надеть герцогские одежды, возникла ссора между кардиналами Гурка и Сьона и доном Рамоном де Кардона. Каждая из сторон претендовала на почетное право облачить Сфорца в белую герцогскую мантию. Массимилиано разрешил этот спор, надев ее без посторонней помощи. Процессию возглавляли швейцарцы, за ними верхом ехал сам герцог под пологом, далее следовали Шиннер, Гурк, Кардона и представители Папы, одним из которых был Лоренцо ди Кампеджио. Возникло еще одно затруднение, когда дело дошло до вручения герцогу ключей Милана. Он намеревался отдать эту привилегию Гурку, однако швейцарцы заявили, что если после всего, что они для него сделали, им будет отказано в этом праве, то они снимают с себя все обязательства по его защите. Кардиналу пришлось уступить, и тогда стало очевидно, что именно швейцарцы являются истинными хозяевами в этой ситуации. Им была отведена ведущая роль во всех последующих событиях того дня. Над воротами Порта Тичинезе, через которые, как обычно, проследовал герцог, было начертано: «И наконец воссиял свет». Несмотря на проливной дождь (церемония проходила 29 декабря), множество жителей Милана вышли, чтобы приветствовать своего нового правителя. В его честь украсили улицы и соорудили несколько триумфальных арок. Перед Корте д'Аренго к герцогу обратился юноша, изображавший Добрую Фортуну, которая, перечисляя все свои благодеяния другим народам, оправдывалась за то, что слишком долго обходила стороной дом Сфорца, и обещала впредь оказывать ему свое благоволение. Все это время французские пушки из замка вели столь интенсивный обстрел города, что Массимилиано не решился сделать дворец своей резиденцией. Прежде чем швейцарцы покинули Милан — а Массимилиано сделал все от него зависящее, чтобы они оставались как можно дольше, — он вновь признал, что именно им он обязан всем. Миланцы, между прочим, называли швейцарцев цикорием, который в те времена добавляли в сироп для людей с расстроенным пищеварением.