Спасти президента - Лев Гурский

— Может, и правда, — сказал я в трубку. — Мы оба на часы не смотрели. Но пообщались спокойно, без проблем. В обстановке сердечности.

Каждая из фраз не содержала ни капли лжи. Ведь пообщались? Да. Спокойно? Спокойно. И сердечности было через край, даже в конце зашкалило.

— А чего ж вы так швыдко? — недоверчиво осведомился у меня Макар. — Целых двадцать шесть минут...

— График в Кремле сегодня напряженный, — честно ответил я. — Телевидение, корреспонденты, делегации и так далее.

По всем правилам русской грамматики бригада кремлевских медиков тоже попадала в раздел «и так далее». Не подкопаешься. Сколько себя помню, российская мова всегда давала простор замечательно правдивым уверткам. Даже странно, что до Болеслава ни один филолог не сделал в Москве блестящей административной карьеры.

Макар шумно задышал в трубку.

— И не было этих... демаршей? — продолжал допытываться он. Зарубежным радиоголосам пан президент доверял больше, чем собственным работникам. Старая добрая привычка советской партхозноменклатуры.

— Никаких, — заверил я Макара. — И близко не стояло.

Вновь я был кристально честен. Когда во время саммита твой партнер хватается за грудь и падает навзничь, глупо рассматривать это как политический демарш.

— Выходит, у тебя ничего не стряслось?

— Ничего, — твердо ответил я. — Все было в полном порядке.

Я был признателен Макару за это невинное «у тебя», благодаря которому я опять не солгал. Не у меня ведь был приступ, верно? Верно. Самочувствие Василя Козицкого сегодня в норме, а про здоровье российского лидера никто меня и не спрашивал.

Дипломат, конечно, должен быть правдивым. Но он не обязан делиться всей правдой.

— Ну, Василь, успокоил ты меня. — Голос пана президента заметно помягчел. — А то я сижу и башку ломаю: чи ты сбрендил, чи вражьи голоса опять набрехали... Мабуть, протест заявить?

— Можно и заявить, — согласился я. — Но можно и проигнорировать. Акробаты пера и микрофона, чего с них взять? Нехай себе клевещуть.

— Нехай, — подумав, признал Макар. — Ни один щелкопер не стоит чарки горилки з перцем... Слухай, Василь! — Пан президент зачем-то понизил голос, словно мы разговаривали с ним на кухне. — А он чего, употребляет ее, как раньше?

Правду говорить легко и приятно, подумал я. И ответил:

— При мне не выпил ни одной рюмки.

— Дывысь-ка! — с оттенком зависти проговорил Макар. — Ни одной!.. Ну добре, добре. Ты дальше-то чего в Москве делаешь?

Я осторожно перевел дух. Кажется, обошлось. Судя по вопросам, разговор выходит на финишную прямую. Повседневные мои дела интересуют пана президента в той же степени, что и жизнь на Марсе.

— Завтра у меня встреча с представителями диаспоры и открытие мемориальной доски Остапа Лазарчука, — нарочито занудным тоном стал перечислять я. — А в воскресенье — подписание договора с новозыбковским комбинатом о прямых поставках ванадия в Украину.

— Ванадия... — важно повторил Макар. — Добре, Василь. Ванадий для нашего производства необходим по-за-рез.

Удивляюсь, сокрушенно подумал я, как с такими познаниями в экономике Макар двадцать лет проруководил заводом-гигантом. Какой уж там «по-за-рез»! Даже я всего за полгода премьерства успел узнать, что большинство прямых поставок шли через Украину транзитом. С тех пор, как под Херсоном перестали штамповать комплектующие к российскому «Салюту», нашей промышленности и ванадий стал абсолютно до лампочки. Мы клянчили его в России, чтобы тут же перепродать в Польшу и Венгрию.

Я собирался сказать что-нибудь нейтрально-обтекаемое про редкие металлы, но тут Макар вспомнил вдруг про мемориальную доску.

— Да-а, Лазарчук... — протянул он. — Ты помнишь, Василь, чего он напысав?

Перескок от металлургии к искусству означал последнюю ступеньку перед финишем. В области национального искусства мы с паном президентом были одинаковыми профанами.

— Как же, как же, — глубокомысленно сказал я, пытаясь вспомнить страницы учебника ридной литературы. Перед глазами всплывали лишь очки и бородка. — Наш классик. Боролся против крепостного права, его сослали в Красноярск...

— Что сослали, и я не забув, — вздохнул Макар. — А вот чего он напысав, классик-то?..

Некоторое время мы с паном президентом молча шевелили мозгами. Наше международное молчание обошлось казне еще в десяток гривен, пока Макар, вздохнув, не попрощался со мною — а я с ним.

Стоило мне положить трубку, как из-за двери, обитой антинасекомой пленкой, послышалось деликатное постукиванье.

— Входи, входи, — разрешил я.

Сердюк протиснулся в дверь, но не смог с ходу преодолеть баррикады из мешков и застрял, молчаливо гримасничая. Должно быть, он разуверился в защитных свойствах тетра-чего-то-пропилена, который сам же сюда прибивал. По крайней мере он никак не решался вслух задать мучащий его вопрос — только набирал воздуха в легкие.

— Все нормально, — сам успокоил я референта. — Никаких происшествий. Пан президент просто интересовался литературой.

Мой личный гэбэшник сделал радостный выдох. Несколько ярких коробок с макаронами тут же улетели куда-то в дальний угол. Мешок с крупой подо мною опасно закачался.

— Тихо-тихо, Сердюк, — сказал я, вскакивая с мешка. — А кстати! Вы ведь у нас были атташе по культуре. Напомните-ка мне, какие книжки написал Остап Лазарчук? Пан президент спрашивал, а я позабыл...

Мой вопрос застал экс-атташе врасплох.

— Василь Палыч, — уныло затянул он. — Если уж вы не знаете, мне-то, раздолбаю, откуда? Родители-шахтеры, детство в Донецке, школа КГБ в Москве. Я только одного Остапа Бендера и знаю...

— Пан Сердюк! — Я строго нахмурился. — Упаси вас Бог брякнуть такое завтра, на открытии доски. Опозорите меня перед диаспорой!

Мой референт виновато опустил голову. Он стоял передо мною — огромный, широкоплечий — и застенчиво ковырял носком могучего ботинка ближайший мешок, притворяясь этаким скромнягой. Нахал он был, конечно, первостатейный, гэбэшник, громила... но ведь не предатель! В свите Василя Козицкого предателей не нашлось.

— Ладно уж, Сердюк, — смилостивился я. — Днем вы начали рассказывать любопытный анекдот. Про ксендза и раввина... Ну, сидят они в вагоне, а дальше что?

37. МАКС ЛАПТЕВ

Плотный прямоугольник телефонной карты вошел в паз. Я набрал семь цифр, и почти сразу из трубки раздалась тихая музыка.

— Салют, пипл! Здрасьте, дамы и господа! — протарабанил под музыку валерин голос. — Вы набрали правильный номер, но меня нет. Я еще на службе, вернусь сегодня очень поздно или завтра очень рано. Если хотите оставить мне сообщение...

Я дал отбой и набрал валерин служебный.

— Слушаю вас, — кокетливым тоном произнесла незнакомая барышня.

— Здравствуйте, — мягко сказал я. — Будьте так добры, позовите Волкова.

— Валерь-Сергеича? — с сомнением уточнили на другом конце провода. — Но его нужно идти искать, и я не знаю...

— Пожалуйста, миленькая, поищите. — Я добавил в голос столько сахара и патоки, что, казалось, трубка вот-вот приклеится к уху моей собеседницы.

Барышне, по-моему, ужасно не хотелось сниматься с места и разыскивать Волкова неизвестно для кого.

— Простите, а кто его спрашивает? — стала выяснять она. — Валерь-Сергеич так не любит, когда его беспокоят...

— Меня зовут Максим. — К сахару и патоке в голосе я приплюсовал побольше меда и сиропа. — Я его старый-престарый школьный друг... Уж побеспокойте Валеру, в виде исключения. Он мне будет очень рад. Я подожду у телефона.

— Ну ждите, попробую... — Трубка стукнула об стол. «Задолбал меня этот Волков! — донеслось до меня приглушенное восклицание. — Из администрации до утра звонят, девки его звонят, лабухи его звонят, теперь школьный друг какой-то навязался... В другой раз пусть сотовый свой включает...»

Голос недовольной барышни сменился стуком каблучков. Потом я остался наедине с тишиной.

У каждого порядочного чекиста есть пара-другая неформальных личных контактов. Они возникают спонтанно и ценятся на вес золота. Ими нельзя злоупотреблять по мелочевке. Их бережешь на крайний случай и используешь, когда уж совсем подопрет.

Никаким школьным другом Валера Волков мне, естественно, не был. Я даже не знал, в какой школе он учился и учился ли вообще. Наше с ним приятельство возникло недавно и поддерживалось конкретными взаимными услугами. На сегодня Валера задолжал мне один фант. Если он меня выручит, будем квиты.

Должен выручить, сказал себе я. На него вся надежда. Нарушение субординации в моей профессии — крайне опасный трюк. Когда подозреваешь свое начальство в странных играх и хочешь прыгнуть через его голову, ты обязан заранее знать, куда приземлишься. И один только Волков может устроить тебе нормальное приземление: напрямую и без волокиты свести с человеком, больше других заинтересованным в скорейшей поимке «Мстителя».