В глубине тебя - Фло Ренцен

маме о своей работе фармацевта. Ума не приложу, о чем рассказывает ей мама, но когда приходит время убирать со стола, Пина даже немножко ей помогает.

Мама держится молодцом, как будто иначе и быть не могло. Вообще, как я уже сказала, чисто визуально Пина рядом с ней сильно проигрывает. И все же мне хочется обнять маму, покрепче прижать к себе и сказать ей, что только ради меня точно не нужно было всего этого устраивать.

Я давно мечтала о семейном празднике и коза я, конечно, неблагодарная и вечно недовольная — но чувствую теперь, что все это меня немного утомляет. Наверно, это нога все.

Но в конце концов моим семьям до такой степени удается отвлечь и развлечь меня, что я почти не вздрагиваю, когда в самый разгар «праздника» мне несколько раз кажется, что я слышу звонок в дверь. Кроме меня и, может быть, мамы, которая не вздрагивает, а только на пару секунд прерывает какой-то разговор, звонок этот не слышит никто. Дело в том, что после прихода Пины с девочками я его «прикрутила», справившись, что теперь мы же, мол, в полном составе?..

Я не подхожу к окну — глянуть, кто — а мало ли… И если… да черт его знает, как узнал…

Вечером все разъезжаются. Паула увозит мать и сестру в Веддинг, они с ее молодым человеком живут там же. Папа, Эрни и Дебс увозят Рикки, вернее, завозят его и Дебс домой. Рикки, кажется, думает, что его ведут гулять. Уверенный, что сейчас вернется, он радостно прыгает и на прощанье лижет мне руки.

Эрни всерьез предлагает на некоторое время оставить его у меня, чтобы мне было не так скучно.

— Только попробуйте! — возмущается мама. Она остается со мной дольше всех, но в конце концов уезжает тоже.

Оставшись одна, зачем-то проверяю «обеззвученный» телефон — а мне как раз звонят. Так значит, звонки в дверь — это еще не все. Он не просто хотел попасть ко мне на день рожденья…

Вижу, что Рик звонил мне весь этот день на сотку, продолжает звонить и сейчас. Черт его знает, зачемт.

Черт его знает, зачем звонит и на следующий день, за ними — еще… Явно не для того, чтобы обложить матом, мол, «назавтра» приперся забрать меня, а меня, козу, уже забрали. А ведь надоедливым может быть, оказывается… Решаю специально не блокировать его номер — пусть сам поймет и пусть отстанет сам.

Когда мне, наконец, приходит на телефон:

ты это серьезно

— вопрос его оставляю без ответа.

* * *

Серьезно или нет, но теперь, когда не отвлекаюсь на ежедневные разговоры с ним, мне легче сосредоточиться. В эти дни, когда по мере своих возможностей делаю дома уборку, я вновь много о чем думаю.

Во-первых: мы с ним — стреляные воробьи. Мы хорошо знаем друг друга и друг друга ни в чем не упрекаем. Возможно, это — своеобразное признание за другим его силы и его прав, а может, просто натура дурацкая. Волчья натура. Не клеится к ней любовь. Он волк, я волчица. Может, это он меня научил, а может, я еще до него такой стала. А когда он захотел нормальным стать, не догнала — ведь я же только что превратилась, а мне предлагалось — снова. Не совпало это с моими стремлениями, вернее, я не совпала. А он? Как из волков-любителей волчиц превращаются в нормальных? Таких, которые нормальных любят? Очевидно, ему как раз для этого и понадобилась такая, как я… Такая — посередине… Как переход такой. Что ж, думаю снова, на здоровье, Нина. Пользуйся.

Во-вторых, Нина влюбила его в себя через привычку. Через спокойный, нормальный быт и через запланированные, укрепленные отношения. В них не было бурь, которые были у нас с ним. Она внушила ему то сформировавшееся чувство к себе будто не совсем по его воле. Но это чувство проросло в нем и теперь с ним ничего не поделаешь. Ей, Нине, он достался таким, именно таким, о каком она говорила. Вернее, ей достались те его стороны, какие она в нем увидела. У него «разный» характер, подмечаю в который раз. Или не в характере дело, а это он показал ей ровно столько, сколько захотел показать. «Обыкновенный». Что-то я ничего обыкновенного с ним не видела, или, может быть, когда он мне это обыкновенное показывал, как раз отворачивалась, в сторону смотрела. А ей он не показал всего остального… По-моему, так и не показал. Даже то палево в карточном домике — не в счет. Узнай она его, такого, может, дала бы деру. А может, еще сильней запала бы, как… я?.. Кто ее знает… Да Бог с ней, не о ней сейчас речь.

В-третьих, он… тоже странный какой-то. «Хитровыебанный», как сказал бы сам…

Жили вместе — он недоволен был, чего-то ему не хватало. Разбежались — его бомбануло… прорвало… Поэтому мне кажется: стоит мне прибежать или приползти «невестой», как в том моем придурочном сне — что он сделает?.. Скорее всего, «отправит». Честно — так я и думаю. Почему?.. Ведь это очевидно. Он сам ответил на этот вопрос. У него есть уже невеста. И она хорошая. И он ее, кажется, любит. А я не для этого вообще и при чем тут я. Это все его стайное чувство к ней, вожака стаи, волка, который соплеменников своих не бросает. Необратимым образом Нина прочно укоренилась в этой стае и занимает в ней фактически первое место. Место его подруги, подруги вожака стаи.

Но я ведь сильная. Почему бы не задаться целью разорвать такую связь? Что удалось Нине, удастся мне гораздо быстрей. Но какая-то гордость, а может, глупость держит, требует не делать этого, побуждает наврать ему насчет дня выписки, не брать телефон, не отвечать на сообщения, не допускать новых встреч и говорит мне теперь: «Хочет вылезти из Нины — пусть сам, а ты не убивайся».

* * *

— Ма-а-ма-а-а!

— Че ревешь!

Прихрамывая, подхожу в подъезде к плачущей девчурке и ее старшему брату лет пяти.

— Мы пати-ались! — рыдает девочка, а пацан недвольно тыкает ее в спину:

— Ниче не потерялись… Я просто этажом ошибся…

Должно быть, они с родителями заехали недавно, пока я валялась в больнице.

Мне удается узнать у мальчика их фамилию, затем я сверяюсь с наклейками на домофоне и вычисляю, на каком этаже они живут.

Передаю их ошарашенной молодой мамаше, которой явно неприятно, что ее детей приводят