Из первых рук - Джойс Кэри

Я перешел спать на антресоли еще и потому, что приятель Биссона снял с окон занавески. С ним приходилось подолгу торговаться, зато можно было торговать. Да и как не уважать человека с таким чувством общественного долга. Он взял в заклад даже краны от ванной и цепочку от бачка. По шиллингу за кран и два пенса за цепочку.

На антресолях я был скрыт от посторонних глаз. И постепенно свил себе там уютное гнездышко, заменив пружинный матрас мешком, который я плотно набил газетами, а подушку — пачкой «Новостей мира», хорошо утрамбованных и туго перевязанных бечевкой. Собственная подушка — блаженство для тех, кто спит дома. Ее можно примять по форме уха. И я как раз наслаждался сладким сном — тем чудным сном, который приходит после доброго трудового дня в предвкушении следующего, еще лучшего, — когда дверь в студию под антресолями отворилась и разбудила меня.

Удача с «Воскрешением» привела меня в веселое расположение духа, и я уже открыл было рот, чтобы приветствовать Носатика какой-нибудь ерундой по поводу «воскресного» пира, как вдруг услышал голос леди Бидер.

—Не понимаю, — сказала она странным тоном. Казалось, эта женщина просыпалась после наркоза.

—Боже мой, — проскрипел незнакомый голос. — Ограбление среди бела дня. Теперь на них мода. Вынесли все до нитки.

—Нельзя ли мне на что-нибудь сесть? — сказала леди Бидер, все еще не придя в себя.

—Не на что, — сказал незнакомец. Я слышал, как он бегает по комнате. — Даже линолеум снят.

По правде говоря, приятель Биссона дал нам всего четыре шиллинга шесть пенсов за два почти новых куска первоклассного линолеума, настланного в ванных комнатах. Закладная лежала в конверте.

—Они забрали все, что здесь было, всю вашу великолепную коллекцию. Ужас. Надо немедленно сообщить в полицию. Где телефон?

И, бросившись в угол за дверью, он набрал коммутатор.

—Алло! Дайте полицию. Да-да. Соедините меня с полицией. Да, срочно. Крупное ограбление.

—Что это? Там, на стене? — слабо вздохнула леди Бидер. — Не понимаю.

—По-моему, это должно изображать ноги, — сказал сэр Уильям.

Я чуть свесился с балюстрады. Сэр Уильям, смахнув пыль с упаковочного ящика, служившего мне столом, волочил его к леди Бидер. Чтобы она села.

Но она, все еще озираясь, разглядывала Ноги. Как вы понимаете, могила, Лазарь и лысины — главная часть композиции — были только намечены, поэтому ноги особенно бросались в глаза.

—Ноги, — сказала леди Бидер.

—Алло! Алло! Да, полицию. Бедная Флора. Не знаю даже, как выразить вам свое сочувствие. Такое несчастье. Непоправимое, — говорил неизвестный — щупленький пшют в пенсне и приталенном пиджачке. — Одно из самых рафинированных собраний в Англии. Так превосходно подобранное. Истинно уникальное. Алло!

—Все это как-то странно, пожалуй, — сказал сэр Уильям успокаивающе. Его куда больше волновало отсутствие стула для леди Бидер. Самому ему тоже явно хотелось сесть. — Вот, дорогая. Ящик не очень пыльный.

—Где же мы будем спать? — сказала леди Бидер. — Право, нас могли хотя бы предупредить.

—Да, все это очень некстати, — сказал сэр Уильям, — очень некстати. Пожалуй, я позвоню тете Люси. Она всегда нам рада.

—Национальное бедствие, — сказал фитюлька, шипя от возмущения, как бутылка содовой. Скорее всего буржотля, из числа бедствующих граждан, возможно даже — из пишущей братии. Он не умел спокойно, как Бидеры, переносить утрату собственности. И я снова сказал себе: «Господи, благослови Бидеров, благослови миллионеров, умеющих прощать все, что не слишком их беспокоит».

—Ах нет, Билл,— сказала леди Бидер. — Мне сейчас не по силам чужое гостеприимство.

—Позвонить в «Савой»? — спросил сэр Уильям, направляясь к телефону.

—Кажется, там Мортоны. Они станут нам сочувствовать.

—Тогда в «Клэридж». Извините, Джеймс. — И сэр Уильям направился к телефону.

—Но как же с полицией? Меня уже соединяют,— сказал приталенный пшют. — Тут важна каждая минута.

—Прежде всего нам нужно на чем-то сидеть, Джеймс, — сказала ее милость. — Мы не можем жить на ящиках.

И сэр Уильям завладел трубкой.

—Погодите, Джеймс. Будьте добры, «Клэридж». С полицией подождет. Соедините меня с отелем. Как можно скорее. Да-да, срочно.

Фитюлька страшно разгневался и разбушевался. Он кричал, что вызовет полицию по автомату, и в ярости выскочил из комнаты.

Сэр Уильям и леди Бидер вели себя так достойно, что меня прямо подмывало спуститься к ним и разъяснить положение дел. Что все закладные сложены в пустую банку из-под томатов, которая стоит над дверью в ванную, где ее не смогут достать мыши. Но этот господинчик со своими звонками в полицию нагнал на меня страху. Опасный тип, судя по тому, что я видел и слышал. Приживал, надо думать. Из тех, что паразитируют на таких милых леди и джентльменах, как Бидеры. Весь напитан прихлебательской горечью и иждивенческой злостью.

Поэтому я решил объясниться с Бидерами, удалившись на почтительное расстояние. К счастью, в «Клэридже» нашелся для них номер, и сэр Уильям тут же вызвал такси. И пока он усаживал леди Бидер в такси, я тихонечко вышел из студии. Прихватив дождевик и пальто, я спустился по черной лестнице и пошел по направлению к закусочной, навстречу Носатику.

Мы встретились на первом же углу, и я сообщил ему, что нам нужно немедленно освободить квартиру и уехать.

—Желательно междугородным автобусом, с конечной станции. Железнодорожные вокзалы сейчас исключаются. В таких случаях там устанавливают наблюдение.

—Наб-блюдение? — спросил Носатик, сильно встревоженный. Он решил, что нас собираются арестовать.

—Полиция нам не грозит, — успокоил его я. — Дождь страшнее. Я слегка простужен, и если мы окажемся под открытым небом в такую сырую ночь, боюсь, я снова начну лаять, как собака. Самый страшный мой кашель. Сколько у тебя денег?

—Я взял р-рыбы с чипсами и в-виски, — сказал Носатик, дрожа от страха. — Мне дали девять пенсов сдачи, и еще у меня есть два шиллинга.

—Так. У меня восемь пенсов. Придется заморозить оборотный капитал.

Я поднял руку, и автобус на Виктория-стрит остановился по требованию. Мы поднялись наверх и заняли передние места. Туда кондуктор добирается не сразу. Я попытался приободрить Носатика.

—Ничего противозаконного мы не сделали, — сказал я. — Но начнется судебное расследование, а на это уйдет уйма времени. Меня до смерти замучают опросами и адвокатами. А мне нужно работать. И потом я могу рассердиться на наше правительство. А это уж совсем ни к чему. Бессмысленно объяснять правительству, что время и душевный покой художника представляют ценность для нации, материальную ценность, так сказать, принося славу, привлекая туристов и иностранных студентов, обеспечивая заказы, друзей, уважение, союзников, победы, безопасность и так далее и тому подобное. Бессмысленно обращаться к нему, потому что оно не слышит. Не обладает соответствующим органом. Поэтому и бросаться на правительство бессмысленно. Все равно что честить парализованного мула, когда он ведет себя соответственно своему состоянию.

Я, признаюсь, порол чушь; глупо сердиться на низших животных, особенно если они того заслуживают. Но, откровенно говоря, вся эта история выбила меня из колеи. Мне уже под семьдесят, думал я, и у меня не то здоровье, какое было в шестьдесят. Как художник я в расцвете сил. Но надолго ли меня хватит? На десять, от силы на пятнадцать лет. Старик Анджело, Майк Анджело, достиг вершины в восемьдесят пять, но тут же скапутился. Нет, я не могу терять время по каталажкам или больницам. Даже мысль об этом выводила меня из себя.

—Вот так-то, — сказал я. — Человек совершает величайшую ошибку, когда начинает взъедаться на правительство. Потому что нет ничего легче.

Как раз в эту минуту кондуктор добрался до нас. Я протянул ему два пенни и сказал:

—Два до Хаммерсмита, пожалуйста... Вот, например, мой зять, Рэнкин...

—До Хаммерсмита? — спросил кондуктор. — Вы сели не на тот автобус.

Пассажиры заулыбались, и я смутился.

—Разве это не одиннадцатый? — сказал я. — Я сам проверил номер.

—Да, одиннадцатый, но мы едем в обратную сторону. Вот так. Очень сожалею, сэр. Вам надо сойти на ближайшей остановке и сесть на автобус на другой стороне улицы.

—Вот незадача! Значит, я прочел цифру задом наперед.

И мы сошли. И сели на следующий. На Виктория-стрит.

—Мой зять Рэнкин, — говорил я, пока мы подымались наверх, — был изобретателем, помоги ему Бог. И никто не хотел брать его патенты. Вот он и начал честить правительство и кричать, что это свора твердолобых толстосумов, задавшихся целью уморить творческий гений нации. «Все, что нужно, — это немного прогрессивного духа, хоть чуть-чуть, хоть в чем-нибудь». Ишь чего захотел, — говорил я. — Не продается. Даже из-под прилавка. Прогресс совершается не усилиями правительства или какого-то там духа, а благодаря отдельным личностям. Несколькими богатыми субъектами, дурачащимися ради собственного удовольствия, и несколькими примкнувшими к ним зелеными юнцами, желающими эпатировать папу с мамой. То же самое и в искусстве, — сказал я. — Если оно и движется вперед, то не стараниями широкой публики, которая делает крошечные шажки, а благодаря малюсенькому комарику, который жалит эту публику в ейный зад. Предоставь человечество самому себе, — сказал я, — и через шесть недель оно околеет от ожирения: уляжется в теплую, густую грязь, закроет глаза, заткнет уши, проложит пищепровод и будет набивать себе брюхо, пока не сдохнет. Но Господь Бог, не желая лишаться своего породистого борова, послал комарика, чтобы заставить человечество трепыхаться, дрожать и помнить о смерти.