Происхождение видов - Бодхи

Тора встала, прошлась по веранде. Как ни странно, несмотря на всю ее уверенность в том, что она обязательно добьется своего, что она создаст группу и они займутся тем, что им будет больше всего интересно, тем не менее первый же практический шаг Пурны вызвал в ней легкое смятение – уже завтра она полетит в какой-то из центров, уже завтра она начнет поиск интересных новичков! Когда думаешь об этом отвлеченно, как о том, что ты будешь делать – это одно, а когда ты начинаешь в самом деле делать – это, оказывается, совсем другое… казалось бы – очевидно, но самые очевидные вещи зачастую кажутся очевидными лишь до тех пор, пока не соприкасаешься с ними непосредственно, а реальная жизнь всегда окрашена таким количеством непредсказуемых реакций, событий, деталей, что все становится совсем не так уж и очевидно, ведь приходится каким-то определенным образом вести себя во всех этих ситуациях, каким-то образом оценивать их, искать эффективные ходы, принимать решения и исполнять их – и зачастую выявляется полная беспомощность, совершеннейший инфантилизм в, казалось бы, самых простых ситуациях. Тора уже имела такой опыт, и воспоминания о нем были скорее неприятны. Да, скорее неприятны! Уже одно это само по себе оказалось для нее удивительным – она жила, будучи совершенно уверенной в том, что ей тогда удалось безупречно устранить всепоглощающее чувство безысходности, пораженчества. Значит – не удалось… Черт возьми… после того, как она покинула школу, несколько раз она словно просыпалась, отдавала себе отчет в том, что постепенно, шаг за шагом, неудержимо сползает в невнимательность, несобранность, тупость… Она пыталась спазматическими наскоками вернуться в то состояние, в котором она, фактически, была вынуждена жить в школе, но это удавалось лишь на полчаса, на час, на два, и постепенно наступило забытье, постепенно даже сам факт этого сползания в мутность покрылся пылью. И это при том, что весь последний месяц их учили именно этому – как эффективно бороться с откатом, который возникнет неизбежно после того, как они окажутся наедине с самими собой, в окружении обычных людей, которых вполне устраивает озаренный фон, более или менее яркие озаренные восприятия и лишь спорадические вспышки экстатических ОзВ, а то и вовсе без них. И тому, что возникнет отупение их учили, и тому, что возникнут спазматические попытки вернуться обратно, и что они потерпят поражение, и как все-таки выбираться из этого. Но их учили также и тому, что все изучаемые ими методы – лишь инструмент, который сам по себе ничего не стоит, пока не оказывается в руках того, что хочет – именно хочет с помощью этого инструмента что-то созидать. И что по-настоящему человек проявляет себя не тогда, когда он находится в школе, когда он подвергается чрезвычайно интенсивному влиянию, а тогда, когда он остается наедине – именно тогда и происходит настоящая селекция – именно тогда и становится ясно – кто ты – человек, обостренно и яростно стремящийся к искренности, ясности, искоренению омрачений, или лишь беженец – человек, которого вполне устроит средней силы озаренный фон. Тогда они были удивлены – им казалось, что они чуть ли уже не кандидаты в коммандос – они закончили школу, сумев преодолеть и приступы отчуждения к инструкторам, и чувство безысходности от невозможности совершить сверхусилия, и прочее и прочее. А оказалось – отбор даже еще не начинался – отбор будет позже – собственно – неизвестно когда – в некотором неопределенном будущем, когда они покинут школу и будут жить сами по себе. И по мере того, как эта самостоятельная жизнь набирала обороты, по мере того, как продвигалась ее работа в институте, сама страсть к тому, чтобы быть как коммандос, постепенно мутнела, запыливалась, вспоминалась все реже. Потом возникали мысли, что это, наверное, не совсем для нее, что экстатические озаренные восприятия могут быть достигнуты и более постепенным, плавным путем. Иногда вдруг возникало яростное несогласие с таким соглашательством, и тогда Тора превращалась в маленький ураганчик – она наскакивала на своих коллег, на всех, кто попадался ей на пути, уличала их в неискренности, тупости, замечала бесчисленные проявления бытовых маразмов, и в какой-то момент вдруг понимала, что все эти наскакивания на других во-первых малоэффективны, если вообще хоть сколько-нибудь эффективны, а во-вторых, проистекают по большей части из того, что она не может, не способна обратить все это стремление к искренности на саму себя. Одно дело – уличать в неискренности других, и совсем другое – безжалостно разбирать себя саму, любимую. Тогда ощущение вселенского дерьма, в котором она погрязла, отравляла самый воздух, которым она дышала, и в такие моменты она могла заниматься формальными практиками по 16 часов в сутки, с остервенелым упорством и брызгающим предвкушением заниматься физическими упражнениями, одно за другим проводить исследования, бескомпромиссно преодолевать паразитические привычки. А потом – потом все равно – медленное сползание. Когда она задумывалась – к чему же приведет ее все это – эта периодическая способность проводить штурмы – к постепенному наращиванию интенсивности жизни, или к постепенному сползанию – она не могла уверенно ответить на этот вопрос. Сейчас – прямо в этот момент, ей стало ясно, что как минимум одно серьезное упущение она сделала совершенно точно – она оторвала практику от своей практической деятельности. Ее работа в институте, и особенно ее деятельность у Менгеса – все это казалось чем-то самодовлеющим, чем можно заниматься, почти не обращая внимания на то – кто именно этим всем занимается – в каком она состоянии, такой ли она человек, каким хочет быть. И сейчас – когда она соприкоснулась с возможностью совместить исследование, изменение самой себя и самую что ни на есть приземленную деятельность со множеством приземленных аспектов – создание новой базы, именно сейчас она почувствовала, словно рождается заново – словно все, что было постепенно подавлено и утрамбовано, снова выплеснулось наружу – и страх изменений, и смятение от встречи с возможностью самой изменять мир вокруг себя, и яростное предвкушение, и сильнейшие радостные желания, от которых даже трудно заснуть.

Значит, те воспоминания неприятны… отлично – значит есть ясность в том – где нарыв, что устранять, над чем работать. Харви говорил им, и не раз, что безнадежен тот человек, который считает себя совершенством, ведь его жизнь отвратительна, а менять ему нечего – что можно изменить в том, кто уже совершенен? Но кто воспринимал его слова, как относящиеся к самому себе? Только сейчас Тора с ужасом поняла, что Харви говорил не просто некоторые абстрактные истины – он говорил о них, он говорил о ней! Например, она уверена в том, что у нее куча интересов. А что это за интересы? Если составить список интересов – сколько там будет позиций? Насколько страстно она реализует эти интересы? Когда она последний раз задавалась этим вопросом? Так приятно думать о себе, как о развитом человеке с кучей интересов. Так же – почти незаметно для самой себя, она считает себя человеком, достаточно самостоятельным, способным вести практическую деятельность, а откуда тогда это почти паническое состояние от первых шагов Пурны? Откуда тогда то невероятное количество мелких тупостей, бытовых маразмов, рельсовостей, которые она без труда замечала в себе во время штурмов? Опять таки – так приятно думать о себе как о собранном, толковом человеке. А что в итоге? В итоге так и есть – она может вслух говорить что угодно, она может даже сколь угодно критически думать о себе, но тем не менее она живет, будучи уверенной в том, что она – совершенство. А значит – она загнала себя в безнадежный, безвыходный угол. Совершенство не может меняться – оно может только загнивать. У того, кто уверен в своем совершенстве, нет выхода. Удивительно лишь то – насколько омраченные, тупые, несамостоятельные люди могут жить так, словно они совершенны. Она живет именно так. Она почти умерла! Тора вздрогнула. Она почти умерла и едва сумела это заметить. А если бы ее не взяли к Менгесу? Если бы ее не взяли в эксперимент? Если бы ей не предложили создать группу, и если бы Пурна оказалась бы более вялой? Могло ли так произойти, что она бы так и угасла постепенно? Это невозможно представить. И тем не менее такое могло произойти. Или не могло? Хрен его знает. Во всяком случае та позиция, при которой ты считаешь, что такое возможно, более эффективна, так как оказывает отрезвляющий эффект.

Тогда – в школе коммандос, они отрабатывали навыки совместных действий, работы в команде. Занятия вел тот же Харви, и сейчас Тора без труда вспоминала основные тезисы, которыми он предварял каждый выезд «в поле», будь то восхождение на восьмитысячник или погружение на сто пятьдесят метров на сжатом воздухе или участие в восстановлении почвы и т.д. – любой из практикумов, когда их – группу стажеров – бросали кучей на какое-то задание, оставляя на их полное усмотрение – как сорганизоваться, как максимально эффективно построить свою деятельность. В основном все сводилось к тому, что эффективно работающая команда должна уметь совмещать демократию и лидерство, доминирование одной личности над другими, даже тиранию. Раньше – столетия назад – полагали, что демократия – это путь к социальному преуспеванию. Доходили до полного абсурда. Например – до утверждения, что любая домохозяйка может управлять государством. Ничего удивительного, что на практике ничего толкового из этого выйти не могло, поэтому демократия становилась лишь картонкой, прикрытием тирании. Так и получалось, что там, где больше всего кричали о демократии, там скорее торжествовала тирания, тоталитаризм. Соответственно, разочаровавшись в демократии, народ обращался в сторону сильного лидера – и снова попадал в ту же самую задницу – ничего толкового не могло выйти, когда один человек или одна группа людей сосредотачивала в своих руках огромную власть. Алчность и желание удержать эту власть любой ценой, заграбастать все больше и больше в итоге приводили к такому заворачиванию гаек, что в конце концов массы восставали и наступал хаос, т.е. та же самая «демократия». Так – от одной крайности к другой, от одного кошмара к другому – люди и жили до тех пор, пока мир не перевернулся. После того, как окончилась Большая Детская Война, и к власти пришли те, кто в качестве основополагающей ценности видит озаренные восприятия, а остальные попросту вымерли – от вооруженных столкновений или попросту от старости, то есть от своих же негативных эмоций, после этого в мире установился порядок, который был довольно быстро выработан методом проб и ошибок. В те времена еще не было уверенности в том, что люди, испытывающие ОзВ, могут эффективно управлять не только собой, но и всем обществом, всем миром – ведь у них не было такого опыта. Тора читала воспоминания тех – первых, кто стоял у истоков нового порядка – им тоже были свойственны и неуверенность, и опасения, но все же опыт доказал – люди, испытывающие ОзВ, стремящиеся к искренности и ясности, приходят к оптимальному результату в обустройстве социальной сферы в сто, в тысячу раз быстрее, чем люди, испытывающие негативные эмоции и живущие догмами.