Воин-Врач - Олег Дмитриев

— Знаешь, почему на площади перед Софией Киевской с жёнами не целуются? — огорошил я его сперва неожиданным вопросом, а следом и анекдотом из моих времён.

Чародей хохотал едва ли не до слёз, хлопая по коленям. Смеялся и я. Но не над старым анекдотом, который он назвал «хохмой». А от давно не приходившего чувства, когда ты говоришь со старым другом, самым близким, и вы смеётесь над одними и теми же шутками, продолжаете речь друг друга, прерванную на полуслове, как один и тот же человек. Как по-настоящему родные души. Это было очередным неожиданным, но очень ярким чувством. Наверное, это было счастье.

Мы со Всеславом снова проболтали всю ночь до утра. А утром я опять внезапно очутился на крыше терема. Наблюдая, как Домна «строила» кого-то из дворовых, как Ждан гонял своих, сунув им в руки по трёхметровому бревну сантиметров пятнадцати в диаметре. Как вокруг меня текла и бежала жизнь. И ощущая себя её частью. И это тоже было прекрасно. Наверное, так чувствуют себя старики, сидя на лавочках и завалинках возле домов, глядя за молодёжью, детьми и внуками. Но не считая их, как бабки у подъезда, поголовно наркоманами и проститутками. А искренне, от всей уставшей, пожившей, опытной души радуясь тому, что можно ещё некоторое время побыть рядом, побыть частью этого чудесного потока под названием «жизнь», поделиться знаниями, разделить печали, помочь советом. Очередное неожиданное чувство даже растрогало. Внуков у меня в той жизни не было, не дождался. Наверное, совсем немного не дождался — старший во втором браке был счастлив и спокоен, не то, что в первом. У них с женой были даже глаза похожи, серо-зелёные, только у неё зелёного было больше. А потом меня снова «втянуло» в ложницу, где князь плескался над кадушкой, княгиня расчёсывала частым гребнем длинные светло-русые волосы, а княжич только-только собирался просыпаться, суча босыми пухлыми ножками. И это тоже была жизнь, и это тоже было прекрасно. И мы оба с князем точно знали — за то, чтобы так было как можно дольше, мы отдадим очень многое. А у тех, кто будет против — отберём ещё больше.

— Что ты топаешь, коровья морда! Разбудишь князя с княгиней! — шипела на следующее утро змеёй на кого-то Домна. И не услышала, как мы втроём зашли в гридницу-трапезную.

— Утро доброе, хозяйка! Накрой поснедать нам. Кажись, кабана бы съел целиком, с костями, — совершенно мирно проговорил князь. А в конце зевнул, невыспавшийся, и клацнул зубами. К нему, заразительно зевавшему, присоединились и жена, и сын. И громко не щёлкнул зубами только Рогволд, восемью молочными без привычки громко не щёлкнешь. А откуда взяться той привычке в годик к небольшим хвостиком?

Явление в трапезной княжьей семьи-волчьей стаи персонал воспринял по-разному. Домна развернулась с такой скоростью, что, поди, и Гнат бы позавидовал. А кухарка, которой она выговаривала за топот, рухнула, будто ноги стали ватными, и тоненько заскулила.

— Цыц, дура! Не видишь что ли — князь-батюшка с семейством на заутрок сами пришли! А ну в поварню бегом, дурища! — и зав.столовой, поддёрнув подол, отвесила вывшей толстой бабе окормляющего пинка. Та сорвалась, даже не пытаясь встать на мягкие, видимо, ноги, на четырёх костях в соседнюю от нас дверь, едва не сорвав её, зацепив массивной задницей.

— Прости, княже, прости и ты, княгиня-матушка! Новая она тут, Маланька-то, вежеству не обучена пока. Но я, дай срок, всех выучу на совесть! — с поклоном доложила Домна. И по тону было ясно — эта обучит.

Всеслав рассказал, что позавчера, по пути с берега в терем, она с Дарёной не то, чтобы подружились, но точно значительно сблизились. Помог и честный рассказ про ту баню, когда «князь, год под землёй просидевший, дыру себе над сердцем своими руками зашил, как рубаху простую! А потом пошёл в терем да спать завалился до самого утра, оставив ближников с девками». И про суд первый, когда «паскуда одна, торгаш здешний из первых, Микула, подругу мою, Людоты-коваля вдовицу честную, Аньку, срамословить взялся. Так князь-батюшка с полувзгляда всю душонку его подлую наизнанку вывернул да в поруб сволоту такую отправил!». Про работу на Буривоя одна не рассказывала, а вторая не спрашивала. Обе толковые, говорю же.

— Не в службу, а в дружбу, Домна, дай пожрать уже, а? — протянул Всеслав, как по заказу сопроводив просьбу скорбным завыванием в животе. Зав.столовой, подхватив подол, вылетела в ту же дверь, куда уползла крабиком толстая повариха. Но эта хоть вертикально.

— Порядки ты тут завёл суровые, муж дорогой, — со смеющимися глазами мурлыкнула Дарёна, потеревшись щекой о правую руку над локтем.

— Учим помаленьку, — с плохо скрываемыми гордостью и самодовольством отозвался Чародей.

Первым в гридницу влетел, ожидаемо, Гнат.

— Княже, Ставр на медведе едет! Пустить?

— Пускай, конечно. Ты ел уже? — на всякий случай уточнил Всеслав, но уже пододвигая в его сторону блюдо с окороком, печёным с репой. Чтоб Рысь, да пожрать отказался?

— С утра, ни росинки маковой, — завёл он привычное, свистнув сперва что-то жаворонком в сторону окна и падая на лавку.

— Со вчерашнего, ага. Куда в тебя лезет только? Хотя, ты ж ночами не спишь, покой мой бережёшь, — улыбнулся князь.

— Вот! Вот и признал, наконец-то! А то всё «проголот», «обожрёшь» — с набитым ртом невнятно отвечал друг, не забывая строить «козу» Рогволду, что с удивлением смотрел на большого и быстрого дядьку.

— Поздорову, княже! — прогудел от двери Гарасим, влезая снова боком. Ему вторил хрипло и Ставр из своей «кабины шагохода».

— И вам доброго утра, други. Угоститесь, чем Боги послали! — князь обвёл рукой стол. И отметил, что жена что-то на ухо шептала Домне, слушавшей со вниманием, и кивавшей с почтением.

— Благодарствую! — отозвался умостившийся за столом старый воин. — Монахи попрут серебро с мехами из Сигтуны через две луны, как лёд встанет крепко. До Северного моря довезут посуху, там до устья реки Рейн. Потом до тамошних Белых гор, и с них, через перевалы, в Рим, — дед выдал доклад, кажется, единым духом.

— Мясца, дедко Ставр, отведай, мягкое да жирное, вон, Рогволд-княжич, и тот не побрезговал, — каким-то удивительно мягким и располагающим голосом предложила жена. Старик уставился на неё с неожиданной смесью раздражения и обожания.