Жертва судебной ошибки - Эжен Сю

случае надобности можно будет сказать прелестнице: «Ваш муж все узнает, если…» Сударь, вот и извозчик. Он останавливается у крыльца…

— Ох, Луазо, сердце у меня бьется, как в двадцать лет. Она! Презабавный чудак этот Дюкормье! Не забудь приказания. Давай скорей ларчик с бриллиантами и бумажник.

Извозчичья карета остановилась у подъезда недалеко от того места, где князь с Луазо стояли в засаде. При свете газа они прекрасно различили лицо Марии Фово. Выйдя из кареты, она исчезла в подъезде одного из тех домов, которые имели выход и на улицу Луны, и на бульвар. Тогда де Морсен из своей засады быстро перешел на другую сторону улицы и стал смотреть на окна верхнего этажа в нетерпеливом ожидании сигнала. Действительно, через несколько минут в одном из окон появился свет, затем он исчез и опять появился. Князь поспешно направился к дому.

XXXV

Де Морсен почти взбежал на верхний этаж, но, запыхавшись, остановился на несколько секунд на площадке, чтобы успокоить порывистое дыхание, и потом позвонил. Дверь открыл и запер за ним Анатоль Дюкормье.

В переднюю выходили три двери: из гостиной, из спальни и из столовой. Здесь, при слабом свете одной свечи, разыгралась следующая сцена.

Князь прерывающимся голосом, с сияющим лицом, сейчас же сказал:

— Она здесь… Я видел, как она вошла!

— Молчите, князь! — отвечал Дюкормье шепотом. — Она здесь, но дайте время ей оправиться; она еще вся дрожит от страха, что решилась на такой поступок. Ради Бога, не беритесь горячо за дело, иначе все испортите.

— Правильно, — сказал князь также едва слышно, насилу сдерживая свой пыл. — Но после трехмесячного пожирающего ожидания, после всех мук… Ах, но то, что я сейчас испытываю, заставляет забыть все страдания.

Действительно, лицо князя сильно переменилось с тех пор, как он попал под власть жгучей, необузданной, почти болезненной страсти, какой бывает страсть у людей его возраста. Бессонница, тоска, беспрерывная лихорадка ожидания пошатнули старый организм, уже раньше истощенный многими излишествами.

Покоряясь справедливому замечанию Дюкормье, де Морсен сумел подавить нетерпение еще на несколько минут. Он вынул из кармана распечатанное письмо и, подавая его Анатолю, сказал прочувствованным голосом:

— Прочтите, мой милый, и посмотрите, держу ли я свое слово. Но как только вы кончите, в ту же минуту я должен упасть к ногам Марии. Пора! Я не могу больше сдерживаться; мне кажется, что у меня разорвется сердце.

— Князь, еще несколько минут в чистилище, а затем вы будете в раю, — шепотом отвечал Анатоль с улыбкой.

Он развернул письмо, на конверте которого было напечатано красными буквами: «Кабинет министра внутренних дел. Конфиденциально».

Министр (так же французский пэр, как и де Морсен) писал следующее:

«Дорогой коллега, Вы не можете сомневаться в моем желании быть вам полезным. С большим удовольствием предоставляю в ваше распоряжение супрефектуры первого разряда. Из них вы можете выбрать любую, какая удобней для вашего протеже, г-на Дюкормье. То, что вы мне о нем говорили, услуги, оказанные им королевскому правительству в очень деликатных обстоя-тельствах, — все это служит мне верным ручательством за его будущее поведение. В теперешнее время разнузданных страстей, когда гидра анархии ежеминутно готова поднять свою отвратительную голову, крайне нужно помещать в политическую администрацию людей, известных своей стойкостью и преданностью, которые бы при случае были безжалостны к виновникам разрушительных доктрин. Ведь мы их сдерживаем с большим трудом, и я вполне согласен с вами, что их можно уничтожить до корня только чрезвычайными средствами. Но еще немного терпения, и мы будем в состоянии действовать без страха. Верьте, дорогой коллега, что я всегда сочту за счастье предоставить себя в распоряжение ваше и ваших еще не соединившихся друзей. Передайте им, что если мы до сих пор не сделали для торжества их идей всего, чего бы мы хотели, то лишь потому, что нам мешают старые остатки революционных предрассудков. Ими пропитана презренная буржуазия, а с ней, к несчастью, надо считаться. В настоящее время мы не можем напасть на нее прямо; но постепенно, тем или иным способом, мы сделаем это. Терпение, терпение! Духовенство вновь получит свое влияние, аристократия — свое, и с помощью хороших войск мы заткнем рты мещанам и жителям предместий. И тогда общество, поколебленное ре-волюционными потрясениями, которые следуют одно за другим вот уже пятьдесят лет, вновь установится на единственно прочных, верных основах. До свидания, дорогой коллега; приношу вам уверение в моей совершенной и почтительной преданности.

Граф д'Оберваль».

— Ну-с, мой милый, довольны ли вы? Что я — неблагодарный? — заговорил князь, протягивая руку за письмом.

Но Анатоль преважно положил его в карман жилета и ответил князю, который глядел на него во все глаза.

— Вы позволите сохранить это письмо? У меня страсть к автографам.

— Вот еще, мой милый! Вы смеетесь? — отвечал князь с беспокойством. — Это конфиденциальное письмо!

— Совершенно верно, князь. Такие-то — самые любопытные; и я их собираю. Вы не можете представить, — прибавил Дюкормье с улыбкой, — насколько уже занимательна моя маленькая коллекция: я собираю везде понемногу.

— Понимаю вас, мой милый, — сказал де Морсен с принужденной улыбкой, — вы хотите иметь гарантии, и как только получите назначение, то отдадите мне письмо?

— Совершенно верно.

— Пусть так. Но где она? Где она? — прибавил он со взрывом жгучей страсти.

— Там, в этой комнате.

И Дюкормье указал на одну из трех дверей.

— Наконец-то! — прошептал де Морсен, вспыхивая, и протянул к замку дрожавшую от волнения руку.

— Одну минуту, князь, — прошептал Дюкормье, загораживая ему дорогу, — сначала нужно…

— Будьте покойны, у меня бриллианты и рентовая запись, — так же тихо ответил де Морсен, по-своему истолковав слова Дюкормье.

И он сделал новое движение, чтобы войти в спальню. Дюкормье опять стал между ним и дверью, говоря:

— Одну минуту, князь.

— А, мой милый, что это значит?

— Молчите, — прошептал Анатоль с таинственным видом, — на минуту станьте вот здесь, за дверью; я сейчас ее открою, и слушайте хорошенько.

Де Морсен машинально повиновался.

Анатоль полуоткрыл дверь и сказал тихо:

— Мария, ангел мой!

— Анатоль, — ответил взволнованный женский голос, — зачем, когда я приехала, ты меня бросил здесь одну?

— Непредвиденное обстоятельство, неважное, заставляет меня, моя кротка, отложить до завтра наше свидание. Уходи поскорей через улицу Луны; не бойся ничего. До завтра.

И Дюкормье запер на ключ только что открытую дверь и повернулся лицом к де Морсену. Князь, бледный, со свирепым взглядом, с дрожащими губами, стоял ошеломленный, не понимая, наяву ли все это или во сне. Он сытно пообедал, и прилив крови к голове мгновенно парализовал