Жертва судебной ошибки - Эжен Сю

под влиянием женщины с ангельским характером? Почему не предположить, что Дюкормье искренно, честно любит м-ль Дюваль?

Бонакэ печально покачал головой и возразил:

— Если бы Анатоль имел честные виды, он не старался бы удалить от нас Клеманс, не оклеветал бы меня перед ней. Я не сомневаюсь больше, он уронил меня в глазах этого бедного ребенка, потому что боялся моей проницательности.

— Это правда, мой друг.

— Если бы он серьезно думал жениться на Клеманс, это значило бы, что он хочет отказаться от прежней жизни. В таком случае почему бы ему не прийти к нам? Разве он не знает, что, несмотря на его неблагодарность, я приму его с распростертыми объятиями? Разве не я первый придумал женить его на Клеманс, когда считал его способным измениться? Нет, нет, все заставляет меня бояться, что его расчеты не-чисты.

— А я не могу поверить в подобную развращенность. Было бы чудовищно воспользоваться невинностью этого ребенка, соблазнить ее и опозорить. Как ни безнравствен Дюкормье, он все-таки не совершит хладнокровно такого низкого, ужасного преступления.

Вошел старый слуга и доложил доктору о каком-то человеке, который желал видеть его сейчас же.

— Кто такой? — спросил доктор.

— Г-н Жозеф Фово.

— Жозеф?! Просите его скорей.

Элоиза хотела удалиться, но муж ей сказал:

— Нет, милая, я прошу вас остаться. Я беспокоюсь не только о судьбе Клеманс Дюваль, но опасаюсь и других несчастий. Однако, тише, вот и Жозеф.

XXXIII

При виде Фово доктор и его жена не могли скрыть болезненного удивления. Жозеф был неузнаваем. Его лицо, недавно еще дышавшее откровенностью и хорошим расположением духа, теперь выражало мрачное отупение, было худое, бледное и наполовину эаросло густой, черной бородой. Грязная беспорядочная одежда дополняла его несчастный, зловещий вид. Сильная и высокая фигура согнулась как бы от дряхлости. Хотя он не шатался, но вошел тяжелой, неверной походкой. И нужно ли говорить, что при первых словах Жозефа доктор заметил сильный водочный эапах. Прискорбное удивление так ясно выразилось на лице Бонакэ, что Фово спросил медленным, глухим голосом:

— Жером, ты находишь, что я очень переменился, а?

— Верно у тебя сильное горе? А я ничего не знал, и ты не пришел к нам? — дружески упрекнул его доктор.

— Не пришел. Я избегал тебя три месяца, Жером. Мы с Марией холодно приняли тебя и твою жену, которая была так любезна к нам. И вы были правы.

— Нет, г-н Фово, — вмешалась Элоиза, — мы этого не думали, но, признаться, были очень огорчены вашей холодностью и, не зная причины, очень жалели о такой перемене в наших добрых отношениях, хотя продолжали считать вас друзьями, которые рано или поздно вернутся к нам.

— И, как видите, сударыня, один уже вернулся, да слишком поздно, — сказал Жозеф с унынием.

— Слишком поздно, мой добрый Жозеф? Но почему?

— Потому что моя жизнь отравлена, погублена, — пробормотал бедняга в изнеможении.

— Твоя жизнь погублена, Жозеф? Умоляю тебя, объяснись. Не отчаивайся так, открой нам свое горе; быть может, мы дадим тебе хороший совет.

— Я не заслуживаю больше твоей дружбы, Жером, — ответил Жозеф с замешательством. — Я лгал тебе, я тебя обманывал!

— Ты? Ты?

— И, придя сюда, я нарушил данное слово. Это тоже нечестный поступок. Ну да к черту! Уж если стал таким, то это пустяки.

— Вы на себя клевещете, г-н Фово. Вы никогда не сделаете ничего бесчестного.

— Вы удивляетесь, сударыня? Вы не можете поверить? И сам я удивляюсь и как-то не верю этому. Все равно, как я бы пожал плечами, если б в то время, когда я пил только воду, подкрашенную вином, мне сказали, что я стану одурять себя водкой.

— Жозеф, ради Бога, скажи, что же с тобой случилось?

— Со мной случилось, — пробормотал Фово, задыхаясь, — случилось то, что я без всякой пощады делаю Марию несчастной.

— Ты? Такой добрый?

— Да, я. Сейчас объяснюсь. Я должен это сделать, уж раз пришел сюда, несмотря на свою вину перед тобой. Что делать! Несчастный утопающий хватается и за соломинку. Не правда ли? Слушай. Уже поздно: я чувствую, что погиб, и не за советом пришел, а скорее попрощаться. Когда выслушаешь меня, то увидишь, что мне ничего не остается… нет, ничего не остается в жизни…

— Кто знает, мсье Фово, дружба может дать много утешений, — сказала Элоиза.

Фово, казалось, не слыхал ее слов. Он два раза провел широкой рукой по лбу и сказал с раздирающей сердце улыбкой:

— Ты доктор, ты должен это понять. С тех пор как я пью столько водки, мне, «к счастью», трудно вспоминать. Да, мысли отяжелели, путаются, даже совсем пропадают, если я, как теперь, почти прав. Вот и сейчас не знаю, с чего начать.

— Милый Жозеф, выслушай меня, я…

— А! Знаю, — перебил Фово. — Помнишь, Жером, как мы обедали здесь с Марией и условились не принимать больше Анатоля?

— Конечно, помню.

— Ну так вот, несмотря на твой совет, мы продолжали видеться с ним и скрывали это от тебя.

— Жалею, что ты так мало доверял мне, — отвечал доктор, обмениваясь с женой взглядом. — Но скажи, по какому поводу ты виделся с Анатолем?

— Он хотел мне помочь отомстить.

— Кому?

— Одному князю.

— За что отомстить?

— За то, что он хотел соблазнить Марию.

— Что ты говоришь?

— Да. Он предлагал ей большие деньги.

— Твоей жене? — воскликнул Жером с негодованием, всплеснув руками. — Твоей жене!

— Она отвергла с презрением его предложение. Потом случайно Анатоль поступил секретарем к этому самому князю, и когда тот узнал, что он знаком с нами, то обещал ему свое покровительство, если он поможет ему соблазнить Марию.

— Но это ужасно!

— Анатоль притворился, что согласен, потому что у этого князя есть дочь, важная барыня, герцогиня. А нам Анатоль сказал: «Я сделал вид, будто хочу помочь князю добиться любви Марии, для того чтобы поселиться у него в доме и соблазнить его дочь. И вот в один прекрасный день мы заставим его прийти к вам, и я ему при вас скажу: «Князь, вы хотели внести позор в дом моего друга, но опозорен ваш дом: ваша дочь была моей любовницей, и я ее презираю. Вот как я отомщу за тебя, Жозеф».

— Но ведь это бесчеловечно, — воскликнула Элоиза, — потому что дочь князя, без сомнения, не участвовала в гнусных происках отца.

— Тем хуже для нее! — мрачно заметил Жозеф. — Этот разбойник, ее отец, наделал нам довольно зла. Он причина всех моих несчастий. Да, когда я узнал, что они считали Марию способной продаться за деньги, то сейчас подумал: