Повесть о братстве и небратстве: 100 лет вместе - Лев Рэмович Вершинин

Так оно и было. Это подтверждают все. Впрочем, и то правда, что партитура оркестру очень нравилась. Ибо пусть звучание пока еще было мягко, на уровне увертюры, но неуклонно набирали силу ударные и духовые. Проще говоря, дело шло к войне, которая была неизбежна, потому что ее хотели все. А кто не хотел, тому предстояло захотеть.

БЕГУЩИЙ ПО ЛЕЗВИЮ

На самом деле без войны было никак. Вся логика событий, начиная с Освобождения, завершалась многоточием, и это утомляло всех, причем даже не по причинам экономическим. То есть и по ним тоже: академик Евгений Тарле вообще утверждал, что всё дело в изобилии пахотной земли в Македонии (что чушь, ибо пахотной земли там с гулькин нос) и выходе к Эгейскому морю через Салоники, равно интересовавшем и болгар, и сербов (что правда).

Однако экономика экономикой, а «национальный вопрос», для Болгарии ставший национальной idee fixe, ибо в Македонии обитала треть болгарского парода, был куда актуальнее, и Фердинанд, по натуре склонный скорее к маневрам, нежели к резким шагам, в этом смысле даже при отсутствии у него желания вынужден был бы шагать в ногу. А у него к тому же было и желание или как минимум понимание, чего желает и требует от своего царя коллективное подсознательное, — а против коллективного подсознательного Его Величество не выступал никогда, отчего и преуспевал.

Так что десятки рапортов русского посольства, повествующих об «упорном давлении на царя и кабинет со стороны общества и военных кругов, пораженных преувеличенным национализмом и самообольщением», ничуть не нагнетали: именно так всё и было. Общественное мнение, «сгущаясь», стало мощным фактором, определявшим решения властей, и прогноз Анатолия Неклюдова — «в любом случае болгары пойдут напролом, увлекая за собой царя» — оказался точным.

В принципе, Фердинанд тоже хотел, чтобы его царство стало побольше и посильнее, — иное дело, что ему было «более по сердцу перенесение вопросов на почву дипломатических переговоров, к которым он чувствует себя гораздо более способным и призванным, нежели к рассечению гордиева узла мечом». Однако на сей раз уже многократно дававшая плоды умеренность входила в диссонанс с общим настроем: открытые обвинения царя в трусости перед турками и измене национальному делу заставляли его идти навстречу «вкоренившимся народным пониманиям».

Иначе говоря (вновь слово Анатолию Васильевичу Неклюдову), «для Фердинанда противиться войне значило бы отказаться от власти. Фердинанд боится пуще всего восстановить против себя болгарское офицерство, т. е. единственную силу, на которую он в течение двадцати пяти лет опирался, как на янычар, при том что эти янычары не питали к нему ни искреннего уважения, ни истинной преданности». И только жесткость, только решительность могли обеспечить царю и уважение, и преданность не только в кулуарах, но и на самом широком уровне.

К тому же: а почему нет? Разговоры о «международном праве», «взаимных болезненных уступках», «Берлинском акте, которому нет альтернативы» и Европе, которая не позволит, после самовольных и вполне удачных отмен их явочным порядком — от Воссоединения до Независимости, не говоря уж о шалости Вены с аннексией Боснии и Герцеговины, — уже никого ни в чем не убеждали. Особенно — после наглого до изумления нападения Италии на Турцию под предлогом «желания иметь колонии и близости Ливии к итальянскому побережью» и неожиданно быстрого поражения Порты.

Раз за разом убеждаясь, что можно всё — кто смел, тот и съел — и что турки слабы, балканские политики справедливо пришли к единственно логичному выводу: любой международный акт, по сути, является филькиной грамотой, если для желательного нарушения подобрать удачный момент и пригрозить Европе войной, если она откажется поддержать. А уж если пригрозить не вразнобой, но хором, так и вообще Европа прогнется, выразив глубокую озабоченность и, как самый максимум, предложив провести конференцию.

Хор же постепенно формировался. Греция, недавно позорно проигравшая войну с турками, хотела реванша. Черногория, алчущая выхода к морю, Сербия, обиженная на Австро-Венгрию за аннексию сербских земель, да еще и воспламененная «великосербской идеей» Болгария, ни на день не забывавшая о «третьей сестрице», были готовы рубить гордиев узел, — а в тени кулис маячила еще и Россия, пока не готовая к большой войне, но готовая на всё, чтобы взять реванш за «вторую Цусиму». Так что младшие партнеры Петербурга, зная это наверняка, взяли курс на то, чтобы, как выразился один из русских дипломатов, «заварить с крупной надеждой на успех балканскую кашу». И даже если какие-то сомнения еще были, они сошли на нет после появления венского проекта создания автономной Албании, включавшей в себя значительную часть Македонии.

Болгар, у которых «третья сестрица» была больным местом, и сербов, тоже зарившихся на албанское побережье, сама возможность обретения Албанией «расширенной» автономии буквально толкнула навстречу друг другу. И даже Никола Черногорский, порвавший все связи с Сербией после попытки «великосербов» силами террористов расшатать ситуацию в княжестве и подмять его под Белград, в такой ситуации счел возможным помириться с Карагеоргиевичами.

В общем, «балканский фитиль» уже почти дотлел. В Софии оркестру Кобурга аплодировали и партер, и ложи (в смысле, все партии — как правящие, так и оппозиционные). Свистела разве что галерка — социал-демократы («Болгарскому рабочему нечего делить с турецким рабочим!») и «земледельцы» («Болгарскому крестьянину нечего делить с турецким крестьянином!»), но к их свисту, в связи с экономическим ростом и социальной стабильностью, не прислушивался никто, в том числе сами рабочие и крестьяне.

Короче говоря, классическая шагреневая кожа, сжимающаяся с каждым днем. В апреле 1911 года по закрытым каналам в Софию пришло никем не ожидаемое предложение из Белграда «отложить споры и поговорить о полюбовном разделе сфер влияния в Македонии», отклоненное, однако, Александром Малиновым, в понимании которого вопрос о «третьей сестрице» никаким обсуждениям ни с кем не подлежал в принципе.

Однако после смены кабинета ситуация изменилась. 24 июля Великое Народное собрание, созванное по инициативе царя для внесения в Конституцию мелких поправок (типа «княжество, князь и княгиня» заменить словами «царство, царь и царица»), по предложению премьера Гешова поменяло текст 17-й статьи, отменив право парламента контролировать внешнюю политику и передав эту функцию правительству, а лично монарху предоставив право вести тайные и явные международные переговоры и заключать соглашения, вступающие в силу в момент подписания, без всяких ратификаций.

Смысл новеллы состоял не столько в усилении власти царя (хотя, конечно, и это тоже), сколько в присвоении Болгарией возможности самостоятельно и при необходимости тайно устраивать международные дела, что ранее было запрещено «великими силами». И с этого