Выстрел в Опере - Лада Лузина

— Рождество после Нового года, — не удержалась Чуб.

— До революции, по старому стилю, Рождество было 25 декабря, — растолковала студентка. — А 31-го, в канун Нового года, на Царской площади, в самом начале Александровской улицы погибла женщина.

— А это где? — Даша бесстрашно отбила негодующий Катин взгляд. — Я ж по делу!

— Царская — нынешняя Европейская площадь. Александровская улица — нынешний Владимирский спуск. Мир развернул меня, сказал, чтобы я не смотрела. Наверное, мне нужно было смотреть, — запоздало раскаялась Маша. — Наверняка это было то самое, что мне «должно знать». Там действительно был один журналист. Из газеты «Киевлянин». Он дал мне бумагу. То есть не мне дал, а Миру. То есть не дал. Мир украл у него…

— Он еще и ворюга! — ернически проблеяла Чуб.

— Даша!!! — гаркнула Катя.

— Молчу-молчу, — прогудела певица. — Но, по-моему, вы все забываете, он — убийца и сатанист! С ним нельзя иметь дело.

— Если это нужно для дела, его можно иметь и с самим Сатаной, — сказала Катя.

— Кстати, по логике — Булгаков тоже сатанист. Он же писал, что Дьявол — хороший. — Даша просто не умела молчать!

— Дьявола не существует. Сатану выдумали люди, слепые! — осатанела Маша.

— Значит, и Булгаков слепой? — нашлась Чуб.

— Он не мог быть слепым! Он — великий писатель! И он — не сатанист! И Мир — тоже! Он был сатанистом при жизни, а это не считается!

— Дарья!!! — гавкнула Катя.

— Да молчу я, молчу…

— Бумага, которую Мир выкрал у журналиста, лежала в кармане женщины, бросившейся под трамвай, — сказала разведчица. — То есть это Мир говорил, что она практически бросилась, — он видел. А еще он видел, как она переводила через площадь девочку. Девочка выжила. Возможно, Катя, — обратила она взгляд на «предположительно ведьму», — это были твои прабабушка и прапрабабушка?

— Возможно. — Кате осточертело предполагать. — Прабабушка погибла во время первой мировой, документов тоже не сохранилось. — В руках у правнучки оказался мобильный, бывший по совместительству мини-компьютером. — Скажи еще раз, как называлась газета?

— «Киевлянин».

Катерина набрала слова «Киев. „Киевлянин“. Трамвай» и запустила программу «поиск».

— «Первый раз киевский трамвай был упомянут в романе Куприна „Яма“, действие которого происходит в Киеве», — прочла она секунду спустя. — «Куприн работал журналистом в газетах „Киевское слово“, „Киевлянин“, „Жизнь и искусство“. В 1894 в чине поручика вышел в отставку и приехал в Киев. До 1901 года жил в Украине, преимущественно в Киеве». «В Киеве Куприн пережил первую несчастную любовь». «В Киеве Куприн стал профессиональным писателем».

— Куприн, Ахматова, Булгаков, — хмыкнула Чуб. — Какое-то литературное дело! Сплошные писатели и поэты. Ведьмы и колдуны!

Маша встала с дивана.

Все, кто приезжал в Киев, точно попадали в один и тот же капкан — переживали несчастную любовь и начинали писать: стихи, рассказы, картины.

«Остается узнать, что Куприн написал здесь что-то о демоне, дьяволе или колдовстве…

А ведь написал! — дернула она головой. — Я не читала. Я читала у Петровского!»

— Добавить в поиск «Куприна»? — Катя заклацала кнопочками. — «Киев. Трамвай. Куприн». Что мы имеем?

— А Куприн был прикольный. — Даша имела о нем личное мнение. — Он летал на воздушном шаре. И поднимался на аэроплане с Заикиным. Чуть не разбился.

Маша поднялась на цыпочки.

Неужели тот, кого Красавицкий назвал «нашим Толстым», был Куприным?

Куприн приехал в Киев в 1894. Как раз тогда, когда они были там…

— «По Александровской улице, — воспроизвела Катя новую находку в инете, — сверху, бежал трамвай, выбрасывая из-под колес трескучие снопы фиолетовых искр. Описав кривую, он уже приближался к углу Бульварной. Какая-то пожилая дама, ведя за руку девочку лет шести, переходила через Александровскую улицу…»

— Не фига себе! — Чуб плюхнулась на освобожденный Машей диван. — Это же…

— «…дама, вздев руки вверх, обернулась и рванулась к ребенку. В этот момент трамвай налетел на нее».

Катя замолчала, ошалевая.

— Повесть Куприна «Звезда Соломона», — сказала Маша.

— Что-то у нас трамваи плодятся и размножаются. Как кошки. Уже целое депо! — впечатлилась Чуб. — Но этот хоть точно наш — Александровский.

— Это один и тот же трамвай, — сказала Маша мертвенным голосом. — Я читала у Мирона Петровского, очень давно… Неважно.

— Могу еще один трамвай нам подбросить. Для коллекции! — внесла свою лепту Чуб. — Гумилевский!

Вывеска… кровью налитые буквыГласят — зеленная, — знаю, тутВместо капусты и вместо брюквыМертвые головы продают.В красной рубашке, с лицом, как вымя,Голову срезал палач и мне,Она лежала вместе с другимиЗдесь в ящике скользком, на самом дне.

— Мертвые головы, — отчеркнула важное Даша. — Типа головы Берлиоза, которую отрезал трамвай. Гумилеву ж тоже отрезало голову революцией! Красные расстреляли его. Ну, как вам?

— Катя, — сказала Маша, никак не отреагировав на «Заблудившийся трамвай» Гумилева. — Бумага, о которой я говорила, в моем ридикюле. Возьми ее. И прочти. Лучше вслух.

Дображанская подняла дамскую сумку-мешочек, брошенную Машей в одно из кресел. Развязала, нашла сложенный вчетверо лист.

И стены круглой комнаты Башни услышали:

На острове Кияне, на море Окияне стоит дуб-стародуб.

На том дубе-стародубе лежит кровать тесовая.

На той кровати лежит перина пуховая.

На той перине лежат змея-Катерина и две сестры ее…

— Что это? — спросила Катя.

— Заговор.

— Вижу, что заговор. Но… ты думаешь, он про меня? — Катин голос дрогнул.

— Когда я читала его, я так и подумала, — повинилась Маша, коря себя за то, что азарт разведчицы Прошлого сыграл с ней дурную шутку, заставив забыть первую заповедь историка: внимательно изучать каждый документ! — А потом я забыла о нем. Не сопоставила одно с другим! Но если твоя прапрабабушка попала под трамвай, как Берлиоз… Если это была твоя прапрабабушка… Ей отрезало голову.

— Так, — объявила Катя, — мы едем на кладбище!

— На кладбище? — выхлопнула Чуб. — Может, не стоит туда торопиться?

— Тетя Тата нарисовала мне план. Бесплатно. Я знаю, как найти нашу семейную могилу. На памятниках всегда пишут год смерти.

Глава двенадцатая,

в которой Маша предлагает всем покончить с собой