Блатные из тридевятого царства (СИ) - Валерий Волков

   Утренняя свежесть порядком бодрила. Насвистывая веселый мотивчик, и уже никуда не торопясь, я вернулся к крыльцу, где нос к носу столкнулся с Сорокой.

   -- Доброе утречко. -- Поздоровался кузнец.

   -- И тебе того же, -- кивнул я.

   -- Я чего думаю, Пахан. Может, по холодку выступим, чего ждать-то? А то потом будем по жаре пыль глотать, а так глядишь, пока народ проснется, верст пять уже отмотаем.

   Я замер. Предложение Сороки как-то сразу не понравилось.

   -- Гляди, -- стараясь сохранить спокойствие, я развернул Сороку лицом к забору. -- Видишь за околицей отблески красные? Заря начинается, скоро совсем рассветет, тогда и решим все.

   -- То, Пахан, не солнышко встает, -- печально ответил Сорока, -- а кузня деревенская догорает...

   -- Как это догорает!? -- Опешил я.

   -- В принципе уже ни как, догорать уже нечему, так, ветер головешки раздувает.

   -- И чего она загорелась?

   -- Ну, это, -- замялся Сорока, -- я Гришку-кузнеца блоху учил подковывать.

   -- Подковали?

   -- Ага, да кто теперь поверит, от кузни одна наковальня и молот без ручки остались, сами еле выскочить успели. Я так думаю -- лучше по темну уходить, кузня-то одна на всю округу была...

   Ноги подкосились, я шлепнулся задницей на крыльцо. Если продажу портянок и обмен новых сапог на старые с доплатой еще можно преподнести Гришукам как шутку, то пепелище на месте кузнецы мало походит на невинную шалость. Хотя с другой стороны -- Сорока не один там был, может, обойдется? В конце концов, можно новую кузню поставить, кореша помогут.

   Мои раздумья прервал скрип калитки. Из темноты выплыл Евсей, следом шел Васька и замыкал колонну Ванька с Азамом на руках. Я схватился за сердце.

   -- Что с ханом?

   -- Ерунда, -- отмахнулся Фраер, -- с жеребца неудачно упал. Скоро очухается.

   -- Ей-богу, как дети малые, -- выругался я. -- Какого хрена он на него полез?

   -- С перепою наверно. С чего ж еще. Этого жеребца год никто объездить не мог, на мясо уже хотели забить, а наш джигит поперся. Толи коня пожалел, толи решил удаль степную показать. Оно конечно приятно, когда девки от восторга орут, мужики в ладоши хлопают, да только если ты пол ведра самогона выжрал -- спать ложись, а не кобыл объезжай. Кстати о лошадях -- выпить не у кого не осталось? Голова трещит...

   -- Отставить выпить! -- Рявкнул я. -- Всем спать, утром поговорим.

   Евсей почесал нос, поковырял носком нового сапога землю у крыльца и, глядя на звезды, сказал:

   -- Пахан, а чего ложиться, утро уж скоро, может пока солнышко не встало дальше поедем? Прогуляемся по холодку, а то днем по солнцепеку с похмелья хреново топать...

   "Ночная прохлада" и "дневная жара" доконали меня окончательно, я даже рот открыть не смог. Не дождавшись ответа, Фраер продолжил:

   -- Нам бы до обеда убраться отсель куда подальше, а то в полдень у колодца Гришуки стрелку забили. Я так думаю, будут все, а они сам знаешь -- мастаки руки ноги ломать. Боюсь, Ванька с Васькой на этот раз не отмашутся.

   -- Мы, конечно, попробуем, -- кивнул старший Лабудько, -- да Гришуков больно много, на всех оглоблей не наберем.

   -- Что еще за стрелка!!! -- Я уже не спрашивал, а просто рычал. -- Они ж слов таких даже не знали!!!

   -- Я научил, -- потупив глазки, ответил Евсей. -- Самогон у колодца закончился, а Ольга ни капли больше не дает. Тут Гришка-Хромой вспомнил, что Гришка-Пасечник месяц назад у него литру в долг взял, а отдавать не хочет. Хромой собрался морду Пасечнику бить, ну я и объяснил, что по понятиям так нельзя, сначала стрелку полагается забить. Вот и поперлись на выселки, тут недалече, я Шестерок прихватил. Все честь по чести, забили Пасечнику стрелку, а он сволочь пчелами давай нас травить. А у пчелы морда маленькая, пока кулаком попадешь, пять раз ужалить успевает. Пришлось Пасечника по роже бить, она у него здоровая, фиг промажешь. Он разобиделся, собак спустил. Мы на сарай запрыгнули. Ну а дальше кутерьма сплошная, всем ульям конец. Я думал пасека личная, а она общественной оказалась. Вот такие дела.

   -- Хорошо, -- выдохнул я, -- ну подрались, ну набили морды друг другу. Зачем улья ломать?

   -- А мы тут причем? -- Разобиделся Евсей. -- Как на сарай залезли, так там сидели и не отсвечивали. Это Азам постарался.

   -- Хан? -- Не поверил я своим ушам.

   -- Ага, я ж тебе Пахан говорил, он жеребца объезжал, и дернула его нелегкая на выселки прискакать. Пчелы это дело увидели, про нас сразу забыли, набросились на коня, как Гришуки на сома. Чем он им больше нас понравился -- ума не приложу, может самогоном меньше вонял. А пчела это ж не комар, жеребец так взбрыкнул, что Азам мертвую петлю в воздухе сделал и к нам на сарайчик приземлился. А конь без седока и вовсе распоясался, всю пасеку разворотил, все улья копытами разломал. Оно конечно понятно, когда за место всадника на тебе пчелиный рой катается не то, что улья, дубовый лес лбом на щепки постругаешь. Пчелки быстро жеребца объездили, три круга по пасеке на нем дали, а потом всем роем в поле улетели. Накатались наверно, а может, обиделись, ульев-то нет. Почитай вся деревня без меда осталась. Гришка-Хромой и тот с кулаками полез, пришлось по сопатке зарядить. Мы, как с сарайчика слезли, хана под мышку и сюда, а Гришки мужиков побежали подымать. В обед стрелка у колодца. Все по понятиям. Только я так думаю -- нам лучше по холодку на телеге в степь выехать, чем по жаре на носилках на кладбище...

   Чтоб не заорать, я прикусил нижнюю губу, кажется до крови. Ну, за что мне все это? Портянки, кузнеца, теперь еще пасека! У Гришуков терпенье не железное, могут и обидеться. За пойманного сома многое простится, но всему же есть предел. Да и чего стоит оказанная услуга, а уж тем более съеденная.

   -- Оба-на! -- Донесся от калитки радостный вопль Федьки. -- Че, проснулись уже? Ну и правильно. Раньше выйдем -- дальше будем. Лучше уж по холодку топать, чем на солнце потом исходить.

   Я обхватил голову руками. Еще один любитель путешествий по холодку явился, а как все хорошо начиналось...

   -- Сюда иди! -- Приказал я.

   Растолкав корешей, Подельник добрался до крыльца и умостился рядом со мной. На благостной роже странная улыбка. От одного Федькиного вида у меня волосы под мышками зашевелились. Собравшись с духом, я прямо спросил:

   -- Колись, чего натворил?

   -- Я? -- По-детски удивился Федька. -- Ты что, Пахан! Я людям помощь оказывал. Кабанчика Гришке-Кучерявому выложить помог.

   -- Чего?

   -- Ну, так это, я ж дома завсегда отцу помогал, когда он хряков кастрировал, у кабанчиков мясо от того лучше становиться. А когда у колодца пили, мне Кучерявый и пожаловался, что кабанчик у него не выложен. Ветеринара с Волыни дорого вести, а здешний умелец на заработки в другую деревню подался. Чего не помочь хорошему человеку. Там умеючи дел-то -- плюнул, дунул и все. Взяли со стола самогона, сколь в руки влезло, Кучерявый четверых сыновей в помощь прихватил, ну и пошли. Для начала вмазали по ковшику первача за успех операции, кабанчику литра полтора споили, чтоб не так больно было. Мы ж мужики, понимаем. Сыновья разложили хряка, за лапы держат. Я как положено нож на огне прокалил, в кипятке промыл. Одно плохо -- темно. Хоть Кучерявый и притащил пару свечей, работать пришлось больше на ощупь. Дурное дело не хитрое, в пять минут управился, выхолостил кабанчика.

   -- И это все? -- Не поверил я.

   -- Ага, -- кивнул Федька. -- Только хряк у Кучерявого какой-то странный оказался. Пока мы это дело обмывали, кто-то из сыновей внимание обратил, что, не смотря на успешно проведенную операцию, все причиндалы у кабана на месте остались. Проверили -- точно. А в угол светим -- отрезанная плоть в пыли валяется. До сих пор понять не могу, как это у кабанчика так быстро новые яйца выросли...

   -- Твою мать!!! Ты что, кого то из Гришуков кастрировал???!!!

   -- Да вроде нет. Все, кто в свинарнике был, как такое чудо узрели, сразу с себя портки скинули. Проверились. У всех все на месте, даже у Кучерявого, хоть ему, я так думаю, уже и без надобности. А я ж резал...

   -- А ты у себя смотрел? -- Поинтересовался Евсей.

   -- Что? Зачем... -- Федька подпрыгнул, как ужаленный, со лба пот ручьями заструился, а на лице вместо улыбки выступили трупные пятна.

   Осенив себя крестом, он сунул руку в штаны. Все замерли, Шестерки даже дышать перестали. Прошло не меньше минуты, прежде чем Подельник вытащил руку и вытер пот со лба.

   -- Слава тебе Господи! На месте! Придумал же ты Евсей! Как это я сам себе мог хозяйство отрезать. Скажешь тоже.

   -- Ну, мало ли, кому-то ж отрезал.

   -- Было дело, -- кивнул Федька. -- Потому и говорю, лучше по холодку уйти, вдруг при дневном свете кто-нибудь не разглядит того, что впотьмах нащупал.

   Это была последняя капля, переполнившая море моего терпения. Меня прорвало. Я орал и дрыгал ногами, стучал кулаком в стену. Кореша стойко выдержали истерику и когда язык начал уже заплетаться, Евсей осторожно поинтересовался: