Призраки Черного леса - Евгений Васильевич Шалашов

это хорошо, когда он других девок портит, а внучку мне замуж надо отдать. Заговоришь с ней, слово за слово, а потом? Девку уговорить — пара пустяков. Тебе удовольствие, а нам горе.

Я чуть не зарычал от обиды. Вот уж кем-кем, а кобелем я себя не считал. Мимо женщин, конечно, не проходил, но за юбками не волочился. А когда волочиться-то было? Стараясь сохранить спокойствие, спросил:

— Кто тебе сказал, что я кобель?

— Сорока на хвосте принесла, — самодовольно усмехнулся цыган.

— Сорока, говоришь? — задумчиво изрек я. — Знаю я, как эту сороку зовут. Я ей хвост вместе с языком выдеру!

— Ей выдерешь! — заулыбался цыган, решив, верно, что неприятный разговор для него окончен.

— Вот и договорились, — кивнул я. — Переночуете, а завтра с утра уезжай. Томаса заберешь, домой отвезешь. И тебе за внучку переживать не надо, да и мне спокойней.

— Не веришь мне? Хочешь, могилой матери поклянусь? На мертвых не обманывают, мертвые все знают.

— Не верю. Можешь на меня обижаться, но ты меня уже трижды обманул. А где три раза, там и четыре. Не знаю, правда, почему ты вернулся, какая выгода? Вот жизнью внучки поклянешься — поверю без разговора.

Цыган скис. Верно, сидел сейчас и крыл на все лады того, кто объяснил мне — чем могут цыгане клясться, а чем нет.

— Так чего уж теперь ломаться, — подбодрил я его. — Рассказывай.

— Верно говоришь, убежать хотел. Ты-то всю ночь спал, а я сидел, думал. Со всех сторон на нас чьи-то глаза пялились, только на поляну не зашли, побоялись. Обоз этот снова пришел, а одному на него смотреть — совсем страшно! Зажмурился я, переждал, пока поляна не освободится. Решил — зачем пропадать стану, лучше живым останусь. Утро пришло, собрал я коней, уздечка к уздечке связал, да и поехал — не будет меня Артакс искать, не тот человек, чтобы из-за коней мстить! Утро скакал, день скакал, в табор пришел. Только хотел ромалам сказать — традес чавелы! — в другое место уходим, как стыдно мне стало… Думаю, как там баро, как там Томас? Коней солдатских велел по разным местам разогнать, верным людям продать, приказал Папуше кибитку запрячь, сюда поехал.

Выслушав горячую речь, я почти поверил, что так оно и было, но решил немножко поиграть…

— Вот теперь верю, — сказал я равнодушно. — Почти. Сказал бы, что у тебя еще приключилось? По морде вижу, что либо врешь, либо что-то недоговариваешь.

— Э, баро, у тебя в роду цыган нет? — усмехнулся Зарко через силу. Сняв шляпу, стукнул ее о землю. — Ну да, не было стыдно. А почему должно быть? Ты мне никто, даже не рома. А что отпустил ты меня, так не от доброты, а из-за спеси своей да гонора дворянского. Мол, негоже рыцарю с конокрадами дело иметь. Видел я, как ты на меня смотрел — как на навоз. Поехал с тобой, чтобы от солдат спрятаться. Мне все равно, куда ехать, не думал, что они в Шварцвальд сунутся. А что с солдатами бился — так ты и себя спасал. К чему мне из-за какого-то Артакса пропадать, я себе живым нужен. У меня внучка растет, замуж пора выдавать.

— Ты покороче излагай, — попросил я. — Цыган для гаджо братом не станет, это я знаю. Зачем вернулся? Седла хотел забрать? Вон, под кустом лежат — забирай и проваливай.

— Зачем-зачем… — скривил Зарко губы. — Старичок пришел, седой весь, маленький — ростом по пояс. Пальчиком погрозил, да и говорит: «Если к рыцарю не вернешься — худо будет. И не только тебе, а всему роду твоему, до шестого колена. Вернись, помоги ему и котика передай». Сказал, кота мне сунул, да и пропал.

— А котик где? — встрепенулся я.

— В кибитке дрыхнет, — сообщил Зарко, после чего не преминул пожаловаться: — Всю дорогу спал, как не в себе. Папуша его кормить хотела — не жрет!

Я пошел к кибитке за меховым другом.

— Кис-кис… — начал я звать кота, но тот даже не отозвался. — Шоршик, зараза такая! Ты где болтаешься?

— Только что здесь был, — удивленно сказал Зарко. Не поленившись, залез в кибитку и принялся чем-то греметь. Не обнаружив, вылез и смущенно развел руками. — Нет кота, гулять ушел.

— Надеюсь, ты Курдуле не говорил, что Томас ранен? — поинтересовался я, ожидая, что Зарко опять начнет изворачиваться. Так оно и случилось.

— Какая Курдула? — начал было цыган, но, посмотрев, как я скривился, захлопал глазами. — Как ты узнал?

— Зарко, ты мне уже надоел, — начал я потихонечку закипать. — Кто тебе мог сказать, что я кобель? Только Курдула. Одна сорока у нас, других нет.

— Так, может, я с ней раньше встречался, тогда и узнал? Может, неделю назад, может, месяц.

Я оглянулся по сторонам — нет ли поблизости внучки, подошел к цыгану, взял за шиворот и с небольшого размаха приложил лбом к кибитке. Хотел посильнее, но в самый последний момент удержался — кибитка крепкая, лоб мог не выдержать.

— Ты что, баро, совсем спятил? — мрачно, но без обиды произнес цыган, вставая с земли. — У меня шишка будет или синяк.

— У тебя внучка лекарка, пусть лечит, — угрюмо сказал я, слегка досадуя, что не сдержался. — Я не железный. Сколько можно твое вранье слушать? Еще потерплю-потерплю и голову тебе оторву, никакая лекарка не приставит. Давай, Зарко, убирайся отсюда подобру-поздорову, и чем быстрее, тем лучше.

— Да не врал я тебе про Курдулу! — громким шепотом прокричал Зарко. — Мы со стряпухой давно знакомы. Она, когда молодая была, к бабке моей за снадобьями ходила — ребенка родить хотела. На все готова была, чтобы со стороны кто помог. Откуда бы я узнал, что Томас у румны полюбовников ловит?

Махнув рукой и чтобы еще раз не треснуть Зарко, я развернулся и пошел к ручью. Надо бы умыться, может, и успокоюсь. Но следом поперся цыган. Устроившись у воды, начал остужать рассеченный лоб и ворчать.

— Капитан, ты за Томаса обиделся? Так это когда и было? Или за кобеля?

Я заскрипел зубами. Ну неймется же вруну-говоруну! Захотелось взять старого конокрада за бестолковую голову, сунуть ее в воду и подержать там