Корни и побеги (Изгой). Роман. Книга 1 - Макар Троичанин

- Присаживайся.

Она говорила негромко, очевидно, не желая будить своих, переставила ему массивный табурет к столу и сама уселась рядом. Опять посмотрела смеющимися глазами, потом спохватилась:

- Что ж это я сижу? Ты, наверное, есть хочешь? – спросила, забыв или не принимая во внимание то, что утащила его от праздничного стола.

Подошла к широкой печи с большим зевом для плиты и закрытым духовым шкафом, и было приятно глядеть на неё, такую же большую, как и печь, стало по-домашнему уютно. Она открыла дверцу духовки, достала из неё большую чёрную закопчённую чашу с крышкой, заглянула внутрь.

- Картошечка, горяченькая ещё. Будешь? Есть хочется – умираю!

Какой же он недогадливый и беспамятный! Сразу же вспомнилось её лицо, когда Марлен давился своей колбасой в машине. Она же по-настоящему есть хочет, а в доме, скорее всего, ничего хорошего нет. Здесь без мужчины сильно бедствуют. Как же он забыл, что в чужой дом без приношения не ходят. Совсем зачерствел уже!

Владимир резко поднялся, коротко предупредил:

- Я – сейчас! Подожди немного.

И почти побежал к гульбищу, спотыкаясь в темноте на незнакомых рытвинах улицы. Там уже стало тесно в доме, и подпитый народ выполз, кто мог, на воздух, продолжая конвульсивные пляски и сбивчивые песни, больше похожие на «кто кого переорёт», перемежая их руганью, матом и громким сердитым говором с вскриками, предвестниками завершающих пьяные сходки распрей, а может быть, битья по мордам. Женский громкий хохот соседствовал с жалобными уговорами и сердитыми нареканиями и короткими воплями то ли от удовольствия от несдержанных мужских рук, то ли, наоборот, неудовольствия от их вольности. Всё это уже не интересовало, обрыдло, не было даже экзотикой. Он крадучись, стараясь остаться неузнанным, приблизился к дому, проскользнул в распахнутую калитку, осмотрелся и вбежал в дом, прямо на кухню. Здесь молча хлопотали уже с грязной посудой, что-то перекладывая и очищая её в вёдра, старые женщины с тусклыми непраздничными лицами и поджатыми губами, видно, не по своей воле занимающиеся этим грязным делом.

Отступать было некуда, и Владимир начал импровизировать, добиваясь нужного:

- Фу! Всё проспал! Дайте, пожалуйста, что-нибудь поесть, а то чуть не умер во сне от голода.

Они без всякого интереса посмотрели на потерявшегося и нашедшегося вдруг именинника, а одна из них, в чёрном, повязанном наглухо, головном платке, спросила у соседки:

- Что-нибудь осталось?

Та, помявшись, возможно, надеясь сохранить это «что-нибудь» для себя, но, побоявшись, созналась:

- Курица есть. Для них оставлена, да Любовь Александровна прибегала тут недавно заполошённая и велела не хранить, а отдать в комнату.

Чёрная распорядилась:

- Вот и отдай ему половину и полкаравая дай. И ещё кусок сала. Грех гостя голодом морить. Все за его счёт ухайдакались, а он, вишь, по слабости сморился, и никому дела нет. Дай!

Горячо поблагодарив за неожиданный богатый дар, Владимир, так же успешно скрываясь, выбрался на улицу и почти побежал назад, припоминая колдобины и опасаясь выронить завёрнутую в чистую тряпицу еду.

Не прошло, наверное, и четверти часа, как он снова был на кухне Вари и, запыхавшись, победно выложил свёрток на стол.

- Что это? Где ты был? – сухо спросила она, догадываясь о содержании свёртка.

Вспомнив неприязнь Вари к учительнице и опасаясь теперь негативной реакции на его самодеятельность, он притушил победный пыл и осторожно сказал:

- В разведку ходил. Захватил полкурицы, другая половина убежала.

Неудачную свою шутку попытался сгладить оправданием:

- Никто не видел, я ни у кого не просил, не сомневайся: никто не знает. Не сердись! К картошке как раз подойдёт. А то мне неудобно.

Она, сидя всё за тем же столом у остывающей в чашеподобной посудине картошки, помолчала, осмысливая и его поступок, и свою необходимую реакцию на него, потом смирилась из притягательности к парню, который сделал, может быть и не так, как ей хотелось, но для неё, а значит – от души.

- Неудобно: ты в гостях, и еда – твоя.

- Да разве это еда, - убеждал её Владимир в незначительности своего проступка. – Главное – картошка горяченькая. И потом, так уж получилось: я же напросился в гости неожиданно, сам виноват.

Он знал, что нужно сказать ей теперь:

- И не есть я шёл, а к тебе.

Она тихо и удовлетворённо засмеялась грудным смехом и, больше ни в чём не сомневаясь, развернула тряпицу, охнула, стрельнув в него загоревшимися глазами, достала с деревянной полки массивные и пожелтевшие от времени тарелки, стала укладывать туда, нарезая большим ножом с деревянной ручкой, добычу, а картошку вывалила в большую миску.

- Стыдно, - оправдывалась, - но самогонки у меня нет.

- Замолчи! – в сердцах остановил её Владимир. – У меня от одного упоминания о ней комок к горлу подступает.

Варя рассмеялась совсем расслабленно и, полюбовавшись на творение своих женских рук на столе, пригласила:

- Кушай. Я сейчас клюквенного квасу принесу.

Принесла запотевший кувшин с каким-то напитком и два стакана, вытерев их на ходу снаружи и изнутри чистым полотенцем.

- Пей. Сразу новей станешь.

Владимир, не отрываясь, осушил полный стакан прохладной и бодрящей кисло-сладкой на меду жидкости тёмно-красного цвета и, выдохнув, от души похвалил:

- Вкусно. Никогда ничего подобного не пил.

Потом с удовлетворением и гордостью за себя смотрел, как она, напрочь забыв о госте, крепкими белыми зубами рвёт курицу, заедая картошкой, предварительно обмакивая её в крупную серую соль в солонке, сделанной из гильзы снаряда. Сам он лениво отщипывал пальцами редкие волокна белого мяса птицы, не чувствуя вкуса, медленно прожёвывал и хотел только одного – спать. Давали себя знать две предыдущие полубессонные нервные ночи в дороге, истомляющая дневная жара и вечерняя выпивка в духоте испаряющегося дня.

- Варя, извини, но я засыпаю, - сказал он удручённо.

Она мгновенно зарделась, уличённая в забывчивом чревоугодии, огорчённо воскликнула:

- Ой, да ты ничего не ел!

- Не хочу, Варя. Хочу спать.

Она утёрла рот положенным на край стола чистым полотенцем, быстро поднялась и вышла из кухни вглубь дома. Владимир отодвинул еду, положил руки на стол, голову на них и сразу же задремал.

- Вставай, пойдём, - нарушила его дрёму хозяйка.

Он с трудом сообразил, где он и куда надо идти. В полусонном состоянии поднялся и побрёл следом за Варей, держась за её руку. В небольшой очень чистой комнате, тускло освещённой чадящим фитилём, плавающим в какой-то маслянистой жидкости, налитой тоже в обрезанную гильзу от снаряда, уже была разобрана постель на железной кровати с мерцающими никелевыми шишаками. У противоположной стены пустовала маленькая деревянная кроватка. Окно, завешанное белыми занавесками с какими-то рисунками понизу, было раскрыто, и из него, отдувая занавески, наконец-то повеяло лёгкой ночной свежестью. Владимир с трудом разделся, не обращая внимания на стоящую рядом Варю, подумал ещё, что это её с сыном комната и что ночью она обязательно придёт к нему и лучше бы не так скоро. Потом плюхнулся на кровать и мгновенно заснул, впервые на чужой тревожной русской земле в чужом приветливом русском доме в постели симпатичной, но всё же чужой русской женщины.

- 6 –

Когда Варя умостилась рядом с ним, скользнув под лёгкое одеяло с простынёй, он проснулся почти восстановившимся и не боявшимся уже, что не сумеет удовлетворить её большое тело. Она лежала неподвижно к нему лицом, но не касаясь его, не уверенная в том, как он её встретит, готовая ретироваться при малейшем его неудовольствии. После его ухода она долго сдерживалась, давая гостю возможность выспаться хоть немного и подавляя желание плоти пока могла. И вот они вместе. Как-то у них будет?

Он легонько погладил её по волосам, лаская затылок, потом так же ласково ощупал её лицо, почесав нос, уголки губ и подбородок, коснулся поочерёдно плотно закрытых глаз, подержал руку на пылающей щеке, на шее и потом перевёл её на спину и вдоль неё до крупных мягких ягодиц, пока хватило длины руки, осознав заодно, что на ней, кроме сатиновой рубахи, ничего нет. Тело её вздрагивало крупной дрожью, но не от ласк, а от ожидания предстоящего, готовясь отдаться сполна, как только он потребует. Лишь бы скорее! Он слышал её неровное дыхание сквозь стиснутые губы и медленно подвинул свою голову, ища своими губами её губы, и, найдя их, легко поцеловал в уголки, сверху и снизу, заставив партнёршу окончательно отключиться от реальности. Потом взял её лицо обеими руками и крепко и долго целовал в раздвинутые губы, вложив в поцелуй и нежность, и жалость, и благодарность к этой простой русской женщине, не знающей, что опять она оказалась в объятиях немца. Поцеловал так, что она забилась, отталкивая его, чуть не задохнувшись. Срывающимся шёпотом счастливо посетовала: