Корни и побеги (Изгой). Роман. Книга 1 - Макар Троичанин

Не зная Владимира, он принял его слова за издёвку. Тот оправдывался:

- Извините. Сказал, как думал.

- Ну, если так, - согласился Иван Иванович, - то спасибо тебе, солдат, на добром слове. Ты первый, кто утешил душу хлебороба после войны.

Больше им ничего не удалось сказать друг другу. Из дома вышел взлохмаченный, с помятым заспанным лицом, Марлен. На нём была подмокшая с одного бока от пота майка, галифе без ремня и тапочки на босу ногу, а на скуле ещё не просохли плохо стёртые слюноподтёки. Он потянулся, широко зевнул и, увидев на лавке стаканы и засаленную бумагу, тут же, не дозевав, с клацаньем захлопнул рот, опустил руки и затараторил:

- Без меня? Сбегать ещё? Здорово, зятюшка! Чё не будили? Так я пошёл? Душно, горло промочить не мешало бы. Где брал, Иван Иванович?

Когда оба отказались, тут же утих, не очень переживая, поддёрнул галифе локтями и, слегка загребая ещё плохо сгибающейся ногой, двинулся к видневшемуся в углу усадьбы сортиру, сбитому кое-как из неотёсанных досок.

- 4 -

  У Владимира, не приспособленного к русскому застолью, уже через полчаса после торопливого и обильного возлияния многочисленными собравшимися мутной жидкости и перехода к громогласному коллективному песнопению, когда закуски брались уже прямо руками вне зависимости от того, какие они были: варёные, жареные или засолённые, заболела голова. Он, решительно отказываясь от навязчивых приглашений выпить, стал с трудом выбираться из-за стола. Как назло, их с Марленом посадили в красном углу далеко от дверей, и, продираясь вдоль стены, он невольно задевал сидящих и провоцировал их на выражение симпатий, что подразумевало опять-таки выпивку напару. С трудом сопротивляясь, отнекиваясь, Владимир ссылался на то, что ему стало плохо, но ему не верили, и он стал продвигаться молча, не обращая внимания на призывы опротивевших славян. Привыкший к уютным тихим камерным встречам в редкие, сугубо личные, праздники у себя на родине, он сразу же возненавидел эти большие шумные русские пьянки, отдалённо напоминавшие сборища штурмовиков и наци-сброда в пивных. Да и то там было пристойнее: не было общих столов и общей еды и питья, застольной грязи и пьяного диктата. А уж о том, чтобы подобные сборища устраивались у кого-либо на квартире, он вообще не слышал. Для этого есть рестораны.

Выбравшись, наконец, на воздух, Владимир глубоко вдохнул пряные запахи засыпающей зелени, очищая грудь от угарных паров алкоголя. Смеркалось. Далеко за рекой солнце скрылось, высветив извивающуюся стальную ленту реки и оставив на небе оранжево-красно-голубой шлейф, широко раскинувшийся по горизонту. Природа затихла. Только какие-то птицы изредка тренькали в саду, опаздывая на ночлег. Владимир прошёл к калитке, отбиваясь от комаров, и остановился там, подальше от праздничного рёва, извергающегося из дома в честь посещения ими этого забытого Всевышним селения.

- Что, голова заболела?

Он не сразу и заметил Варю, сидевшую на скамейке у дома напротив, замаскировавшись в тёмно-зелёной дырчатой тени деревьев своим белым с крупными зелёными горошинами платьем. Разглядел и чёрные туфли на низком каблуке, надетые на белые носки. Круглое лицо Вари в обрамлении и впрямь коротко остриженных прямых жёлто-русых волос было обращено к нему, глаза улыбались, приглашая к диалогу. У ног её скопилась семечковая шелуха, и одна из створок раковины зерна прилепилась к нижней губе.

Владимир обрадовался Варе как хорошей старой знакомой, позволившей отвлечься от председательского бедлама. Он подошёл к ней, спросил:

- Можно присесть?

- Фу-у! – фыркнула Варя, не избалованная кавалерством. – Садись, места, что ли, мало?

Владимир сел рядом, вытянул ноги и откинулся спиной на забор, подложив под затылок ладони. Говорить не хотелось. С этой женщиной ему сейчас и так было хорошо. Он чувствовал, как от её слабо защищённого тонкой материей крупного тела доходили слегка дурманящие запахи, перебивающие затуманенность самогоном.

- Спрашивать будете? – нарушила она молчание.

- О чём? – удивился Владимир.

- Известно о чём: о немце. За сколько продалась да какие военные секреты проспала с ним.

Владимира осенило:

- Варя, вы думаете, что я из госбезопасности?

- А то?

- Уверяю, что нет. И чтобы доказать, обещаю ни о чём не спрашивать. Буду только вас слушать.

Она, переварив новую ситуацию, по своему обычаю вздохнула, легко рассмеялась и не сразу уняла облегчающий смех. Парень этот, однолеток или чуток помладше, нравился. Понравился сразу ещё в дороге, и пришла она сюда из-за него, нарядилась для него, надеялась, что выйдет и увидит её. Так и получилось. Боялась и не верила, что он из тех, и вот снял с души камень, стал нужным для неё человеком. Она посмотрела на него лукаво из-под опущенных, выжженных солнцем, ресниц и, неумело кокетничая, предложила:

- Будем говорить о любви.

- Согласен, - пьяно улыбнулся ей Владимир.

- Только без рук, - предупредила любительница интима. – Не люблю, когда лапают.

Владимир лениво возмутился:

- Варя, Варя! Неужели я похож на нахала?

Она согласилась:

- Нет, не похож.

- И давайте, раз у нас такой доверительный разговор, - предложил Владимир, - перейдём на «ты», хорошо?

Она согласилась и готова была соглашаться со всем, что бы он ни предложил, рада была подчиниться.

Не успели они, однако, даже начать разговор на вечную неувядающую тему о взаимоотношениях полов, как дверь в доме Ивана Ивановича резко отворилась и в проёме появилась красавица учительница, будто закваска для темы.

- По твою душу, - прошептала Варвара, ухватив Владимира за ногу.

- Почему ты так думаешь? – тоже шёпотом спросил Владимир.

- Сам увидишь!

Любовь Александровна осмотрелась вокруг, потом сбежала с крыльца, скрывшись во дворе, быстро вернулась и замерла в задумчивости недалеко от калитки. Помолчав, позвала протяжно и негромко:

- Во-о-ло-о-дя!

Варвара сжала ногу Владимира, призывая к молчанию.

- Володя!! – уже громче окликнула Любовь Александровна.

И тогда, не вытерпев, ей ответила Варвара:

- Здесь он.

Люба встрепенулась, подбежала к калитке, увидела их и, не выходя, позвала вновь:

- Володя! Идите же в дом. Все вас ждут.

И снова ответила Варвара:

- Не все, а ты.

Тут же добавила, как отрезала, не дав сказать ни слова Владимиру:

- Не пойдёт он, не зови!

Люба протянула жалобно, понятно стало, что она много выпила:

- Но почему? Во-ло-о-дя?

И опять в ответ Варвара, жёстко и зло:

- Потому! Не понятно, что ли?

- Во-о-ло-о-дя-я-я! – пьяно всхлипнула Любовь Александровна, поникнув плечами и умоляюще глядя в тень деревьев, скрывающую пару.

Он молчал. Растерялся и не знал, чего хочет. Больше, кажется, чтобы его оставили в покое, потому, наверное, и молчал.

- Ну, Варька! Ты у меня поплачешь, шлюха немецкая! – в голосе Любови Александровны напрочь исчезли нежность и жалобность, уступив место злобе, не вяжущейся с её ангельской красотой.

Варя судорожно всхлипнула, импульсивно больно сжала колено Владимира, но промолчала. Где-то вдали начала свой закатный отсчёт кукушка, часто останавливаясь и начиная вновь, как будто ожидая, когда же кто-нибудь задаст ей традиционный вопрос о сроках жизни.

- Слышишь? Твоя сестра тебе привет шлёт, - негромко сухо сказала Варвара.

- Дура! – выдала обычный последний довод в женских распрях Любовь Александровна и, так и не услышав голоса гостя, убежала в дом, громко хлопнув дверью и выпустив на миг чей-то истошный вопль в дробном перестуке многих каблуков.

Варя, помолчав, глухо спросила:

- Может, пойдёшь?

Владимир усмехнулся:

- Ты же ответила за меня. – Добавил серьёзно: - Правду сказала. Не хочу я к ним. – Зевнул. – Хочу спать, так бы и упал где-нибудь до утра. Только вот где? В саду, что ли? Может, у них в сарае найдётся место не очень грязное?

Варя поднялась.

- У нас найдётся. Пойдём. Выспишься, никто не потревожит, не позволю. Пойдёшь?

С готовностью поднялся:

- Куда же денешься? Веди.

- 5 –

Они быстро пришли к утопающему в зелени каких-то деревьев, неразличимых в темноте, невысокому бревенчатому дому с нахлобученной на него жёлто-сивой соломенной крышей. Открыв висящую на проволочных петлях калитку в жердевом заборе, перевитом прутьями, вошли в чисто подметённый небольшой дворик, зажатый между домом и сараем, прерывающим своей стеной уличный забор. И вошли через веранду или пристройку с единственным маленьким окном, стоящую на земле вровень с домом, потревожив скрипучие двери, а может быть, и домочадцев. Вошли сразу в кухню. Владимир стоял, не двигаясь, боясь неосторожным движением что-либо задеть, опрокинуть, разбить. Где-то в сумеречной расплывчатой темноте помещения Варвара открыла дверцу печи, подцепила на кончик лучины тонко вытянутый бледный огонёк, унесла его к столу под синеющим окном и зажгла там лампу под трубчатым тонким стеклом с расширенным низом. Владимир видел подобный светильник впервые. Варя подкрутила фитиль, и стало вдруг настолько светло, что он невольно зажмурился, а у Вари стали видны блестящие от радости глаза, сощуренные в улыбке ожидания: понравится ли ему её опрятное жилище?