Родники рождаются в горах - Фазу Гамзатовна Алиева

сказали. Было у него четыре сына и дочь. Ну вот, Алмасил Мухума женил своего первого сына весной. «Смотрите, — говорили люди, — свадьбу весной играет, когда работа на поле начинается. Не жена ему была нужна для сына, а работница в доме». Алмасила огорчали эти разговоры. Второго сына он женил поздней осенью, когда полевые работы кончались. И тут люди его осудили: «Ну и дурак этот Алмасил Мухума, привел в дом лишний рот да еще и корову, приданое невесты, чтобы больше сена ушло за зиму!» От этих разговоров Алмасил даже похудел. Свадьбу третьего сына играли летом. И тут не обошлось без людских пересудов: «Алмасил женил сына, когда короткая ночь и длинный день, чтобы бедная женщина больше работала». В полном отчаянии решил Алмасил женить четвертого сына зимой. «А Алмасил Мухума не дурак! Привел в дом работницу, чтобы было кому топить печи и сбрасывать снег, с крыши!» Алмасил понял, что людских пересудов ему не избежать, и, когда пришли к нему сватать дочь, он заявил: «Пусть пройдет весна, лето, осень, зима — тогда выдам дочку замуж. Приходите за ней ни днем ни ночью». Вот какие дела, сын мой.

…Выдали меня замуж за Садулага, и уехали мы с ним на работу во вновь организованный виноградарский совхоз «Дагестан», недалеко от Чирюрта.

Прошло больше года. После замужества я еще ни разу не была в родном ауле. А когда приехала, попала на Праздник первой борозды, где последний раз видела Омардаду. Таким я его и запомню, каким он был в тот день. Мы возвращались домой вместе.

— Зайди сначала к нам, доченька, — попросил Омардада.

— Ведь мама меня ждет…

— Когда думают приехать погостить Мажид и Маржанат? — крикнула с веранды Халун, услышав мой голос.

— Они, наверное, уже с сыном приедут, пошли аллах это счастье! — сказал Омардада.

Халун спустилась с веранды.

— Вчера во сне видела, что Мажид надевает на руку золотые часы. Уверена, что у нас родится внук. Я всегда перед родами золотые часы видела, — Халун вздохнула.

Вдруг я заметила на дороге хорошенького кудрявого мальчика. Он бежал изо всех сил, босиком, без штанишек и горько плакал… Халун, увидев его, вернулась в дом. Омардада взял ребенка на руки, вытер своими грубыми руками ему слезы. Мальчик крепко обнял Омардаду за шею.

— Кто же это такой красавец? — спросила я.

— Это… он… Сайгид! — Омардада понес ребенка на веранду. Я пошла следом. Задыхаясь, вбежала Пари. Увидев мальчика на руках Омардады, она замедлила шаги.

— На минуту нельзя одного оставить, — сказала она, как бы оправдываясь перед Омардадой.

Мальчик крикнул: «Мама!» — и потянулся к Пари. Губы ее дрожали, она не могла больше вымолвить ни слова и медленно с ребенком на руках пошла по дорожке на улицу…

Омардада с веранды смотрел вслед Пари. Я бросилась за ней.

— Когда ты приехала?

— Сегодня, Патимат, — она обняла меня. — Прости меня, я растерялась. Неудобно перед Омардадой, пойми меня и прости…

— Где Нурулаг?

— Он теперь заместитель председателя колхоза, все время на кутанах. А ты как, Патимат? Я выберу время, зайду.

— И Сайгида возьми, Пари! — крикнула я ей вслед.

…Мало ли о чем нужно поговорить с матерью, если давно не виделись?! Не помню даже, когда мы уснули. Нас разбудила Халун.

— Вставай, Парихан! — кричала она, барабаня в окно. — Не знаю, что с Омардадой! Иди скорее, мне страшно.

Она убежала, а мы, накинув на себя, что попалось под руку, бросились в дом Омардады. Асият дрожала, как лист от ветра.

Омардада лежал на небольшом ларе, посредине веранды. Его могучее тело казалось еще длиннее, упавшие на белоснежную подушку седые волосы сливались с ней. Поверх одеяла лежали его грубые, шершавые руки. Всю жизнь они трудились, чтобы украшать землю, и были такого же цвета, как и она. Омардада весь горел, как в огне.

Когда мы подошли, он с трудом улыбнулся и поднял тяжелые веки. Потом снова прикрыл глаза.

— Рука у него как огонь! Что с ним случилось? — спросила мама, проходя за Халун в комнату.

— Откуда ж я знаю? Среди ночи услышала какой-то шум. Поднялась, смотрю — горит лампа. Омардада развернул сверток, что приготовил для похорон, перебирает вещи. Я молчу. Он вытащил из-за ларя свой надмогильный камень, стер с него пыль и поставил вот здесь.

Действительно, мы увидели камень. На одной стороне его было вычеканено: «Сын Абдулмуталима Омар, родился в 1860 году, умер…»

— Ради аллаха, Халун, накрой это! — мама стащила с гвоздя бурку и бросила на камень.

— Вы-то все это видите только сегодня. Вот уже четыре года, как этот надмогильный камень хранится в доме. Омардада готовился к смерти, как к празднику.

— Халун, тебя зовет Омардада! — вбежала в комнату Асият. — Идет доктор!

Рассветало. Омардада дал себя выслушать, но от укола отмахнулся. Он зна́ком подозвал к себе Халун. Она села на ларь. Омардада прерывисто дышал.

— Халун, сообщи сыновьям!

— Беги, Асият, на почту, пошли телеграмму Мажиду и Садулагу! — шепотом распорядилась мама.

Омардада с трудом поднял веки.

— Халун, меня прости, я тебе жить не давал спокойно. — Он положил свою как-то помертвевшую руку на руку жены.

— О чем ты говоришь, Омар? Разве ты обижал меня когда-нибудь? Я тебя недостаточно ценила, хотя всю жизнь гордилась тобою. Мало для тебя делала! Это ты должен меня простить.

— Не все согнувшиеся деревья ломаются, не все заболевшие умирают! — сказала мама. — «Болезнь проникает в дом через дверь, уходит через игольное ушко», — говорят мудрецы. Ты нас не пугай, Омардада! Поправишься. Простудился, когда прокладывал первую борозду…

Омардада посмотрел на нее. Было видно, что он что-то хочет сказать, но не решается.

— Воды с Черного родника! — попросил он, задыхаясь.

Асият, только вернувшаяся с почты, схватила кувшин и исчезла. Омардада посмотрел вверх. Под крышей веранды лепили гнездо ласточки. Омардада попытался приподняться, но не хватило сил. Мама помогла ему.

— Ласточки! Ласточки прилетели! — сказал он с восторгом.

— Да, дорогой Омар, да! Ты же очень любишь их. — Халун положила руку на его голову.

Прибежала Асият. Халун налила воды в любимый глиняный кувшинчик Омардады и склонилась над мужем. Омардада провел побелевшим языком по сухим, потрескавшимся губам и припал к кувшину, но смог сделать только три глотка. На шее у него поднимался и опускался кадык.

— Может быть, ты хочешь чего-нибудь поесть, Омар? — спросила моя мать.

Сперва он отрицательно покачал головой, потом как будто вспомнил о чем-то.

— Меду, — тихо вымолвил он.

Халун мигом принесла мед, покормила Омардаду с ложечки.

— Запах травы и цветов! Поешь тоже, Халун. Пахнет той лужайкой, помнишь, за