Новая история. От Великих географических открытий до «Славной революции» - Сергей Михайлович Соловьев

почве и потому крепкого, ничего не было, и из всего этого вышла одна суматоха, вышла детская игра, так называемая Фронда, которым словом и характеризуется смутное время в малолетство Людовика XIV.

Мазарини не чувствовал в себе способности держать всех в руках, подобно Ришелье, и потому кроме королевы искал подпоры в членах королевского дома, или в принцах крови, как называли их во Франции. Первым принцем крови был родной дядя короля, Гастон Орлеанский, человек ничтожный, заслуживший презрение поступками своими при Ришелье, но по своему положению могший быть опасным для правительства орудием в чужих руках. Гастона купили обещаниями провинции в управление. Еще легче было купить второго принца – Конде, у которого корыстолюбие было господствующею страстью. Но у Конде был сын, Людовик Бурбон, герцог Анжуйский, молодой человек, с которым правительство должно было больше всего считаться по его блестящим военным дарованиям.

Положение правительства было опасно: у него не было Ришелье, тогда как недовольное вельможество и парламент могли собраться около герцога Ангьенского, героя, какого Ришелье не имел никогда против себя; можно было опасаться, что сын Конде начнет играть роль Гизов, но разница состояла в том, что способности герцога Ангьенского были односторонни: на войне это был первоклассный полководец, во всем другом – посредственность. Так как у французов в это время продолжалась война с испанцами, то умирающий Людовик XIII поручил начальство над Фландрскою армиею герцогу Ангьенскому, который, как мы видели, начал свое военное поприще блистательною победою при Рокруа (май 1643 года); победителю было только 22 года.

За принцами крови стояла толпа вельмож, которые подняли головы после Ришелье и с которыми также надобно было считаться правительству. Мазарини, не имея силы сокрушать, естественно, был склонен подкупать, и возвратилось время правления Марии Медичи: все стали просить, и никому не было отказа; когда в казне не осталось денег, начали раздавать привилегии, монополии; одной даме дали право собирать пошлины с обеден, служившихся в Париже. Сначала все были довольны, только и слышалось при дворе: «Королева так добра!» Но когда просить и получать стало уже труднее и когда в то же время заметили, что дают не по одной доброте, а по болезни и слабости, то начали презрительно обращаться с человеком боязливым и слабым – с Мазарини; начали показывать итальянцу, что он лишний во дворце, должен уступить место и влияние другим, познатнее его, и когда увидели, что королева упрямится, хочет непременно удержать при себе Мазарини, то и она перестала быть «такою доброю».

Самый видный между вельможами был герцог Бофор, побочный внук Генриха IV, красивый, но дерзкий и пустой человек. Скоро он нашел случай достойно выступить на поприще. Две дамы, соперницы по красоте, перессорились между собою; королева взяла сторону обиженной и удалила обидчицу в деревню. Бофор, который волочился за обидчицею, пришел в ярость и составил заговор убить кардинала Мазарини; шпионы известили первого министра об опасности; Бофор был заключен в крепость, родные и друзья его должны были оставить Францию.

Казалось, дело кончилось благополучно. Правительство действовало решительно, показало свою силу. Но опасность более страшная начала грозить ему с другой стороны: то было финансовое расстройство. Благодаря войнам и внутренней широкой деятельности Ришелье финансы и при нем находились далеко не в удовлетворительном положении. Доходы отдавались на откуп за несколько лет вперед, а Анна Австрийская при вступлении своем в управление в 1643 году нашла, что доходы издержаны за три года вперед. Расточительность правительницы увеличила расходы: в 1632 году они простирались до 99 миллионов, в 1643 году зашли за 124 миллиона, а между тем войску платили хуже, чем при Ришелье. Из 124 миллионов 68 шли мимо контроля, потому что помещались в секретные расходы. Виновником зла считали Мазарини: он был покровителем генерал-контролера Эмери, пользовавшегося очень незавидною репутациею. Крестьяне, обремененные налогами, начали волноваться. Заводчиков мятежа хватали и вешали, но это не избавляло правительство от финансовых затруднений. Оно увеличило пошлины на вино, учредило и продало 200 новых должностей, заняло 12 миллионов за 25 процентов, наконец, выкопало старинное предписание, запрещавшее строить дома в парижских предместиях: владельцы уже построенных домов должны были или сносить их, или отплачиваться деньгами. Домовладельцы обратились к парламенту, и парламент заступился за них. Правительство завело переговоры с парламентом и уступило: взяло один миллион вместо ожидаемых семи или восьми. Но, уступивши парламенту и парижанам, правительство усилило подати с сельского народонаселения.

Тягость народная, с одной стороны, стала причиною неудовольствия людей честных, а с другой – люди и целые корпорации, желавшие выдаться вперед, в тягости народной нашли лучший предлог для сопротивления правительству. В 1647 году подати достигли небывалой цифры. В начале 1648 года в Париже по ночам слышались выстрелы: горожане, раздраженные новым налогом, пробовали ружья; чиновники, которым не выплачивалось жалованье, обратились к парламенту, который заступился за них и постановил, чтоб все судебные и финансовые палаты соединились для защиты общего дела. Государственный совет кассировал это постановление, и членам парламента велено было явиться во дворец. Они пошли туда пешком, по дороге громадная толпа окружала их, и тысячи голосов умоляли их соединить свое дело с делом бедного, так страшно угнетенного народа. Угрозы, которыми королева встретила членов парламента, не произвели на них никакого действия: члены соединенных палат продолжали совещаться вместе и говорить зажигательные речи, в которых слышалось что-то «древнеримское», по свидетельству современников.

Двор испугался и посредством герцога Орлеанского вошел в сношения с парламентом, но это усилило только его смелость; раздались крики: «Дело идет не об нашем интересе, но об интересе общем: надобно хлопотать об облегчении народа, надобно уничтожить беспорядки в государстве!» Все злоупотребления были перебраны, ни дела, ни лица не были пощажены, толковали о средствах начать наступательное движение против министерских злоупотреблений и восстановить значение высшей магистратуры.

Королева была склонна к энергическим мерам против этих «канальев», как она называла членов парламента и других палат, не могла выносить мысли, чтоб эти люди ограничивали королевскую власть; но Мазарини боялся сил соединенной магистратуры. Само правительство посредством продажи мест и наследственности их создало это опасное для себя войско, сделавши судебные должности и управление финансами собственностью известного числа фамилий: теперь в целой Франции число этих фамилий простиралось до 50 000, которые имели самое важное значение в городах, заправляли остальным их народонаселением. Ришелье чувствовал опасность и хотел умерить одну силу другою, поднявши в городах класс торговых и промышленных людей против наследственного чиновничества, но среди войн ему не достало досуга привести в исполнение свои планы, и теперь его преемник должен был иметь