Беглец - Алекс Рудин

сцены. Глаза его были вытаращены, на лбу блестели капли пота.

— Луну заело, — на бегу сообщил он нам, и скрылся в лабиринте закулисья.

К нам подошли Екатерина Муромцева и Лиза. Они гримировались вместе. Лиза была бледной от волнения, а Муромцева держала ее за руку.

Глядя на свою девушку, я подумал, что ей сейчас сложнее, чем мне. Ведь это она сочинила пьесу. Она придумала каждую сцену и написала каждое слово диалога.

А что, если пьеса не понравится зрителям?

Я обнял Лизу за плечи, и она встревоженно посмотрела на меня.

— Я волнуюсь, Саша.

— Это к лучшему, — успокоил наш швейцар. — Перед премьерой и нужно волноваться. Тогда все пройдет как надо.

— Все будет хорошо, — улыбнулась Муромцева.

Но глаза ее оставались серьезными.

А публика в зале рокотала, как грозное предштормовое море. Мне показалось, что даже люстры качаются от этого рокота, и по складкам кулис прыгают пятна света и тени.

А затем раздался хриплый тревожный звон.

— Второй звонок, — многозначительно сказал швейцар. — Через пять минут начнём.

— Вы хотите свести меня в могилу? — снова долетел до нас крик Кастеллано. — Если через минуту проклятая луна не будет на месте, клянусь всеми святыми, я возьму шпагу и нарублю из вас фарш для болонских колбасок. Смажьте тросы и тяните сильнее, олухи!

— Хорошая примета, — весело рассмеялся Спиридон Ковшин, подходя к нам. — Если за пять минут до спектакля что-то идет не так, значит, сам спектакль пройдет гладко. Волнуетесь, Александр Васильевич?

— Немного, — признал я.

— Это хорошо, — кивком подтвердил Ковшин слова швейцара. — Только не вздумайте никому желать удачной премьеры. Хуже ничего не придумаешь. У нас говорят «ни пуха, ни пера». А отвечать нужно: — К черту!

— А кто такой черт? — заинтересовался я.

— Не знаю, — пожал плечами Ковшин. — Какое-то древнее существо. Дайте руку, Александр Васильевич.

Я с удивлением протянул ему ладонь и почувствовал укол.

— Что вы делаете? — спросил я, отдергивая руку.

Ковшин с улыбкой показал мне спрятанную в его кулаке канцелярскую кнопку.

— Уколол вас. Это поможет вам не волноваться.

— Тоже примета? — с сомнением спросил я.

Но Спиридон уверенно кивнул.

— Примета, и очень важная.

— А можно и меня уколоть? — попросила Лиза.

Ее голос жалобно дрогнул.

— Конечно, — успокоила ее Муромцева и достала из воротника своего платья булавку.

— Ай! — вскрикнула Лиза, и на ее указательном пальце выступила капелька крови.

Тут над сценой что-то тяжело заскрипело. На головы нам посыпалась известковая пыль.

Я поднял взгляд, и увидел, что непокорная луна наконец-то повисла на своем месте.

Она тихонько покачивалась.

Раздался третий звонок. Грозным хриплым звоном он сообщил нам о том, что спектакль начинается.

— Ни пуха, ни пера, Александр Васильевич, — сказал мне Ковшин.

— К черту! — машинально ответил я.

* * *

А затем началось действие.

От волнения у меня звенело в ушах, а перед глазами клубился цветной туман. Он был очень похож на туман, который заполняет пространство между магическими мирами.

Эта мысль молнией промелькнула у меня в голове и принесла минутное облегчение.

Я решил, что магия сама с любопытством наблюдает за нашей пьесой.

А значит, все будет хорошо.

Только теперь я понял, почему Марио Кастеллано так упорно заставлял нас репетировать снова и снова.

Теперь я радовался его настойчивости. Если бы не она, я точно забыл бы, что мне нужно делать и говорить.

Конечно, в театре полагался суфлёр. Он сидел на своём месте, под полукруглым колпаком, незаметным из зрительного зала, и свистящим шёпотом подсказывал слова.

Но, честно говоря, я его почти не слышал.

Только лёгкая боль в уколотой ладони помогала мне сосредоточиться.

Я помню, как блестели от волнения глаза Лизы, а я взглядом пытался ее подбодрить. При этом я отчаянно старался не глядеть в зрительный зал. Мне казалось, что все заученные слова и движения вылетят у меня из головы, если я увижу зрителей.

А пьеса стремительно летела к финалу.

Во время нашего диалога с графом Мясоедовым в гостиной его особняка я вдруг обнаружил, что начинаю верить в происходящее.

Я забыл о том, что играю в пьесе. Забыл о том, что вокруг меня декорации, и за мной наблюдают зрители.

Я почувствовал, что по-настоящему ненавижу этого самодовольного аристократа, который отнимал жизни у других людей, чтобы купить себе бессмертие. Мои кулаки сами собой сжались.

Артист, изображавший Мясоедова, невольно шагнул назад и едва заметно кивнул мне с одобрением.

Сразу после этой сцены в спектакле был антракт — он пролетел мгновенно. Я только успел сделать несколько глотков холодной воды и немного прийти в себя.

А затем театральный звонок снова позвал нас на сцену.

И вот начался финал.

Люстры в зрительном зале погасли, и он утонул в темноте. На фоне угольно-черного задника бледным призрачным светом, горела луна.

Мы с графом Мясоедовым в последний раз встретились на Шепчущем мосту.

Мы стояли с ним лицом к лицу, и я кожей чувствовал на себе взгляды зрителей. Но сейчас они не тревожили меня, а помогали, успокаивали.

Я чувствовал, что мы с ними заодно. Понимал, что эти люди — мои союзники.

И когда граф Мясоедов рассыпался серебристым пеплом, зал выдохнул вместе со мной, радостно и удивлённо, как один человек.

Опустился занавес, и в зале вспыхнул яркий свет.

Ещё не придя в себя после спектакля, мы нервно переглядывались.

За толстым полотном занавеса стояла оглушительная тишина.

Она тянулась бесконечно.

Господин Марио Кастеллано побледнел в предчувствии провала.

Спиридон Ковшин успокаивающе кивнул мне, но я видел, что он сам изрядно нервничает.

И вдруг зрительный зал взорвался аплодисментами и оглушительными криками.

— Браво! — кричали зрители.

— Брависсимо!

— Бис!

— Бис!

Они неистово хлопали в ладоши, и мне снова почудилось, что в двух шагах от меня бушует грозное море.

Занавес снова раздвинулся. Яркий свет театральных софитов ударил мне в глаза, и я привычно прищурился.

Какая-то девушка выбежала на сцену и протянула мне букет. Я неловко поцеловал ее в щеку.

А зал все бушевал и бушевал.

Под этот рев швейцар снова пробрался ко мне.

— С премьерой вас, ваше сиятельство! — крикнул он. — Ну, теперь-то глотните, теперь уж можно.

— Потом, потом! — отогнал его Кастеллано.

Курчавые волосы режиссера окончательно растрепались, а на лице