Влюбленная Пион - Лиза Си

К этому времени я многое узнала о супружеской жиз­ни и плотской любви. Она не была такой низменной, какой представала в шутках Ши Сяньгу или в неприс­тойных намеках Благоуханной Весны из «Пионовой бе­седки». Теперь я понимала, что любовь означает духов­ную связь, которая начинается с прикосновения. Я про­диктовала Цзе:

«Линян говорит: “Призраки беззаботно предаются страсти, но люди должны помнить о правилах прили­чия”. Линян нельзя считать опороченной из-за того, что во сне она занималась с Мэнмэем дождем и облаками. Во сне она не могла забеременеть, так же как превратив­шись в призрака. Облака и дождь во сне не имеют последствий, не требуют ответственности, и потому их нече­го стыдиться. Всем девушкам снятся такие сны. Это не значит, что они испорченные. Вовсе нет. Девушка, меч­тающая об облаках и дожде, готовит себя к исполнению цин. Линян говорит: “Помолвка приводит к рождению жены, а преступная страсть — удел наложницы. То, что некоторые считают непристойным, в браке становится прекрасным».

Но цин не ограничивается супружеской любовью. Нельзя забывать о материнской любви. Мне по-прежне­му не хватало моей матери, и я тосковала по ней. Навер­няка она тоже думает обо мне, находясь на противопо­ложной стороне озера. Разве это не проявление цин? Я велела Цзе перечитать сцену «Мать и дочь вновь об­ретают друг друга», когда Линян, уже вернувшаяся к жизни, случайно встречает мать в гостинице в Ханчжоу. Несколько лет назад мне казалось, что эта сцена всего лишь передышка между битвами и политическими ин­тригами, которыми была насыщена последняя треть оперы. Когда я читала ее сейчас, то словно окуналась в мир цин — женственный, поэтичный, чувственный.

Госпожа Ду и Благоуханная Весна приходят в ужас, когда Линян выступает из тени. Они уверены, что видят привидение. Линян всхлипывает, а обе женщины в стра­хе и отвращении отступают назад. В комнату входит Ши Сяньгу. Она несет лампу. Быстро окинув взглядом эту сце­ну, она берет госпожу Ду за руку. «Пусть свет лампы и луна осветят лицо вашей дочери». Преодолев темноту непо­нимания, госпожа Ду видит, что девушка, стоящая перед ней, — это ее дочь, а не призрак. Она вспоминает, как горевала, когда Линян умерла; теперь ей нужно преодо­леть страх перед существом из другого мира. Такова сила материнской любви. И она может быть еще сильнее.

Я водила рукой Цзе, когда она писала: «Поверив в то, что стоящее перед ней существо — ее дочь, госпожа Ду не только признает то, что Линян — человек, но также воз­вращает ее на законное место в мире людей». Для меня это чистейшее определение материнской любви. Несмотря на боль, страдание, разногласия между поколениями, мать принимает свое дитя, признает ее своей дочерью, будущей женой, матерью, бабушкой, тетей и подругой.

Мы с Цзе все писали и писали. Весной, после шести месяцев наваждения, я вдруг почувствовала, что иссяк­ла. Я думала, что написала о любви все, что знаю. Я по­смотрела на свою подругу. Ее глаза опухли от усталости. Со лба свисали грязные волосы. Она побледнела от тя­желой работы, бессонных ночей и стремления угодить мужу и свекрови. Я должна признать, что она очень по­могла мне. Я нежно дунула на нее. Она вздрогнула и ма­шинально подняла кисть.

На двух пустых страницах в начале книги я помогла Цзе написать сочинение о том, как был создан этот ком­ментарий. Я опустила все то, что в мире живых могло показаться пугающим, странным или невероятным. «Когда-то на свете жила меланхоличная девушка, кото­рая очень любила оперу “Пионовая беседка”. Чэнь Тун была обручена с поэтом У Жэнем и по ночам она записы­вала на полях книги свои мысли о любви. После ее смер­ти У Жэнь женился на другой девушке. Вторая жена на­шла издание оперы с утонченными замечаниями своей предшественницы. Ей захотелось закончить то, что на­чала первая жена, но у нее не было второй части оперы. Когда ее муж принес домой издание с полным текстом оперы, она была так счастлива, что напилась пьяной.

После этого каждый раз, когда У Жэнь и Тан Цзе прово­дили время, любуясь цветами, он дразнил ее, вспоминая, как она захмелела, уснула и проспала весь день и ночь, пока не пришло утро. Тан Цзе была прилежной. Она много думала. Она закончила комментарий и решила предло­жить его тем, кто восхищается идеалами цин».

Это было простое объяснение, безыскусное и до­вольно правдивое. Теперь мне было нужно, чтобы Жэнь прочитал его.

Я так привыкла к тому, что Цзе повинуется мне, что не встревожилась, когда она отыскала сохранившийся пер­вый том с моими записями. Жэнь в это время уехал из дома, чтобы встретиться с друзьями в чайном домике на берегу озера. Я не забеспокоилась, когда она вынесла его в сад. Я полагала, что она собирается перечитать мои слова и поразмыслить над тем, что я рассказала ей о любви. Я не забеспокоилась даже тогда, когда она про­шла по построенному над водой зигзагообразному мос­тику. Он вел к летней беседке в середине пруда усадьбы семьи У. Конечно, мне бы никогда не удалось преодо­леть острые углы этого мостика. Но я ничего не запо­дозрила. Я села на подставку для цветов у берега, под сливовым деревом, на котором не было ни листьев, ни цветов, ни фруктов, и приготовилась насладиться изя­ществом этой сцены. Наступил пятый месяц одиннад­цатого года правления императора Канси. Я подумала о том, какой безмятежностью веет от этой красивой мо­лодой женщины, пусть и с тонкими губами, которая на­слаждается видом цветущего лотоса на гладкой поверх­ности пруда в конце весны.

Но когда она достала из рукава свечу и зажгла ее, не­смотря на то что на улице было светло, я вскочила на ноги. Я стала беспокойно расхаживать взад и вперед, рассекая воздух. Я с ужасом наблюдала за тем, как она вырывает из первого тома страницу и подносит ее к огню. Цзе улыбалась, глядя на то, как сворачивается почерневшая бумага. Когда пламя подобралось к паль­цам, она бросила оставшийся крохотный клочок бума­ги через перила. Он полетел вниз и сгорел еще до того, как коснулся поверхности воды.

Она вырвала из книги еще три страницы, сожгла их и выбросила пепел из беседки. Я пыталась подбежать к мостику, но мои «золотые лилии» меня не слушались. Я упала, поцарапав руки и подбородок, затем вскарабка­лась на ноги и поспешила вперед. Ступив на мостик, я прошла до первого поворота и остановилась. Я не могла обогнуть угол. Зигзагообразные мостики создавались как раз для того, чтобы остановить подобных мне духов.

— Прекрати! — закричала я. В это мгновение весь мир вздрогнул. Карп перестал плавать в пруду, птицы замол­чали, цветы уронили лепестки. Но Цзе не остановилась. Она даже не взглянула на меня. Она методично вырвала еще несколько страниц и сожгла их.