Солдаты холодной войны - Филип Таубман

До окончания дня Рейган и Горбачев дали указание своим помощникам разбиться на две рабочие группы, одна – по контролю над вооружениями, вторая – по правам человека, и работать всю ночь для преодоления разногласий и подготовки проекта соглашения.

В результате ночного марафона появилось соглашение о значительном сокращении ядерных вооружений, включая прорыв в тайных правилах подсчета бомбардировщиков. Группа по правам человека достигла значимой вехи, означавшей советское согласие относиться к вопросам о правах человека как к нормальной теме для обсуждения и отход от старой позиции, согласно которой утверждалось, что внутренние вопросы закрыты для влияния извне. Однако обе стороны все еще не находили взаимопонимания по некоторым вопросам соглашения о европейских ракетах, а их позиции по разработке и испытаниям противоракетной обороны были по-прежнему далеки друг от друга.

Сердце надрывается читать спустя 25 лет расшифровку записи последних раундов переговоров во второй половине воскресенья. Вполне понятно, что оба руководителя по мере развития хода переговоров понимали, что они на пороге заключения исторических соглашений. «Джордж и я поверить не могли в происходящее, – сказал Рейган. – Перед нами были удивительные соглашения. День заканчивался, и я чувствовал, что происходит нечто судьбоносное».[430]

И тем не менее разочарование нарастало по мере того, как время текло быстро, а решения по выходу из тупика противоракетной обороны не находилось. «Вы просто ощущали нарастание напряженности, когда все зашло в тупик», – вспоминал Том Саймонс, пишущий от Государственного департамента о последней встрече воскресенья. Рейган не пошел на уступки по своей оборонной инициативе, а Горбачев отказался принимать остальную часть сделки, которая лежала на столе переговоров, без каких-либо уступок от Рейгана в связи с разработкой противоракетного щита.

Идея полного запрещения американских и советских ядерных вооружений появилась почти случайно, когда два руководителя бились над глубоким сокращением вооружений. Рейган поднял этот вопрос. Саймонс считал, что Рейган будто «вырвался из ящика, в котором был замурован».

Ниже приводится важный обмен мнениями:

Рейган: «Позвольте мне спросить одно: имеем ли мы в виду, – a я думаю, это было бы очень хорошо, – что по завершении двух пятилетних периодов все ядерные взрывные устройства должны быть уничтожены, включая бомбы, системы поля боя, крылатые ракеты, оружие на подлодках, системы среднего радиуса действия и т. п.? Я не возражаю, если мы уничтожим все ядерное оружие».

Горбачев: «Мы могли бы согласиться, огласите весь список оружия».

Шульц: «Ну так давайте сделаем это».

Рейган: «Если мы согласны по завершении 10-летнего периода с уничтожением всего ядерного оружия, мы можем отправить это соглашение нашим делегациям в Женеву с тем, чтобы они смогли подготовить проект договора, который вы могли бы подписать во время вашего визита в США».

Горбачев: «Ну, хорошо. У нас есть возможность получить соглашение. Но я серьезно озабочен другим фактором. То, о чем мы говорим, это строгое соблюдение неограниченного Договора ПРО с целью принятия обязательства не реализовывать право выхода из договора в течение 10 лет. Мы делаем это при условии сокращения ядерного оружия. Американская сторона не согласна ограничить исследования, разработку и испытания лабораториями».

Несколько минут спустя Горбачев сказал: «Если вы согласитесь ограничить исследования лабораторией, не позволите выйти в космос, я готов через две минуты подписать соответствующие формулировки и принять документ».

Осознавая, что прорывные соглашения вот-вот могут быть достигнуты, Шеварднадзе призвал руководителей преодолеть существующие между ними разногласия. «Позвольте мне сказать эмоционально, поскольку я чувствую, что мы подошли близко к завершению этой исторической задачи. И когда будущие поколения прочитают запись наших переговоров, они не простят нас, если мы упустим эту возможность».

Рейган не сдвинулся с места, настаивая на том, что обязан держать свое слово перед американским народом и продолжить разработку противоракетного щита. Горбачев не отступил ни на шаг по вопросу об ограничении разработки противоракетного щита.

Рейган нацарапал несколько слов на листе бумаги и передал его по столу Шульцу. Он написал: «Я прав?»

«Да, вы правы», – шепотом сказал Шульц Рейгану.

Рейган почти что умолял Горбачева смягчить его позицию.

«Позвольте мне честно сказать, что, если я соглашусь на то, что вы просите, это определенно сильно навредит мне на родине», – сказал Рейган.

Через какое-то мгновение после того, как Горбачев решительно отклонил его призыв, Рейган сделал еще больший упор на личностный момент. «После нашей встречи в Женеве я был убежден, что мы с вами установили личный контакт такого характера, какого между руководителями двух стран не было никогда ранее. Вы и я понимали друг друга очень хорошо. Но сейчас, когда я попросил Вас лично сделать доброе дело, которое окажет огромное влияние на наши будущие отношения, вы отказываете мне».

Тупик был непреодолим.

«Плохо, что мы прощаемся вот так, – сказал Рейган, когда переговоры закончились ничем. – Мы были так близки к соглашению. Я думаю, вы в любом случае не хотели достичь соглашения. Жаль, очень жаль».

Горбачев ответил: «Мне тоже очень жаль, что так произошло. Я хотел соглашения и делал все, что мог, если не больше».

Рейган сказал: «Не знаю, когда еще у нас будет еще такой шанс и встретимся ли мы в ближайшее время».

Горбачев сказал: «Я тоже не знаю».

На этом оба взяли свои пальто и вышли в холодную исландскую ночь. Суровый внешний вид Рейгана, уловленный фотографами, передавал его подавленное настроение, когда он прощался с Горбачевым у особняка Хофди Хаус. Когда Рейган подошел к своему бронированному лимузину, Горбачев в последний раз призвал: «Еще есть время, господин президент, – сказал он. – Давайте вернемся обратно к переговорному столу. Не знаю, что я могу еще сделать».[431]

«Вы могли бы сказать “да”», – заметил Рейган, а затем уселся на заднее сиденье автомобиля, и агент секретной службы плотно прикрыл дверь. В течение нескольких минут пресс-центр быстро облетело одно слово о том, что переговоры завершились провалом.

Позже в своих мемуарах Рейган так описывал свои чувства. «Я был разочарован – и очень зол».

По мнению Рейгана, Горбачев вызвал его в Исландию «с одной целью: убить Стратегическую оборонную инициативу». Рейган писал: «Он с самого начала знал, что вынесет этот вопрос напоследок».

Как ни странно, но Рейган, возможно, принял бы требование Горбачева ограничить исследовательские работы по противоракетной обороне лабораторией, что не очень сильно повлияло бы на процесс разработки технологий, связанных с противоракетным щитом. В 1986 году самые новейшие технологии находились в зачаточном состоянии, и это заняло бы от пяти до десяти лет лабораторных исследований, чтобы довести до того момента, когда их можно было бы испытывать в космосе.

Шульц выглядел подавленным и эмоционально выжатым, когда появился перед десятком журналистов, собравшихся в Рейкьявике. Говорил он медленно, временами делая паузы, стоял перед стойкой микрофона. «Президент великолепно провел переговоры, я никогда не испытывал чувства такой гордости за моего президента, какое я испытал за эти раунды переговоров, особенно сегодня во второй половине дня», – сказал он.[432]

«Президент, очень много сделавший для подготовки к этим соглашениям необычайного масштаба и чрезвычайной важности, просто не мог отказаться от интересов безопасности Соединенных Штатов, наших союзников и свободного мира, от этой имеющей большое значение оборонительной программы. Он должен был помнить, и он хорошо помнил, что само наличие Программы стратегической обороны – не только главная причина того, почему мы могли потенциально достичь этих соглашений, но, несомненно, ее сохранение и потенциал явятся своего рода программой, очень необходимой в действительности для обеспечения того, что достигнутые соглашения могли бы эффективно претворяться в жизнь.

И таким образом, с большой неохотой президент, проработав так творчески и конструктивно на благо этих потенциально колоссальных достижений, в конце просто должен был отказаться пойти на компромисс в ущерб безопасности США, наших союзников и свободы, отказавшись от щита, который защищает свободу».

В нескольких кварталах от этого места Горбачев тоже выглядел мрачным, разговаривая с сотнями корреспондентов, но описывал встречу как потенциальный поворотный момент. «Моим первым и главным намерением было вдребезги разбить неуступчивую американскую позицию, проведя план, разработанными нами в Москве, – вспоминал Горбачев. – Я еще не собрался с мыслями, как вдруг оказался в огромном конференц-зале. Около тысячи журналистов ожидали нас. Когда я вошел в помещение, безжалостные, зачастую циничные и бесцеремонные журналисты молча встали. Я ощущал тревогу в воздухе и чувствовал себя взволнованным, даже потрясенным. Люди, стоящие передо мной, казалось, представляли человечество, ждавшее решения своей судьбы».[433]