Подари мне краски неба. Художница - Гонцова Елена Борисовна

— Да редко кто соответствует, разве что злодей всегда полностью соответствует злодейскому замыслу. Там полное подчинение. А тут — свобода.

— Ты шутишь, а мне не до шуток.

— Надо поспешить к старику.

— Надо, — согласилась Наташа, — чем ты встревожен?

— Да так. Хотел бы я заблуждаться, хоть в этот раз.

— Что-то не припомню, чтобы ты хвастался. Или я близорука и в этом?

— Понимаешь, негодяй, которого ты знаешь, все же узнал меня в последний момент. Когда я учился, этот Шишкин еще преподавал в институте. А у него и без того есть причины мстить Бронбеусу. И теперь он свяжет все свои неудачи со мной… Это может его прямиком привести в Сокольники.

— Что же ты раньше не сказал мне об этом! Скорее же, скорее!

Они добрались до квартиры в Сокольниках довольно быстро. Владислав, которому почудился шум борьбы в квартире, стремительно и бесшумно открыл дверь и влетел внутрь.

Ни Бронбеуса, ни кого-либо другого в квартире не было.

Письма тоже не было никакого.

Наташа пришла в состояние крайней паники.

— Но мы ведь так не договаривались, да? Он не должен был никуда идти. Он собирался ждать нас, чтобы ужинать с нами вместе. Где теперь его искать? Куда он мог его выманить, подонок? Как старик мог пойти на эту встречу? Зачем?

— Это исключено, Наташа.

— Не-е-ет! — разрыдалась она. — Даже если все так, кто позволил тебе так пугать меня? Я не вынесу всего этого, наконец. Я же с ума сойду. Сплошные тайны и загадки. Ты производишь впечатление нормального и даже сверхнормального человека. Нормальный иностранец в постсоветской Москве. Глядишь на нас как на аборигенов, с полупрезрением. Бандюганов мочишь в сортире. Ты погляди на себя в зеркало, только не ужасайся. Твой холодный взгляд кого хочешь доведет до исступления. И ни слова о себе до сегодняшнего дня, и Бронбеусу запретил о себе говорить. Ты закупил во Франции вина и пудришь мне мозги для чего? Сколько ящиков этого пречудного напитка у тебя еще при себе и где ты хранишь это добро? Приманкой меня сделал, чтоб фирмочку свою французскую соблюсти в спокойствии. Разволновался немного, Штуцеру этому дурацкому чуть не полголовы снес. Как бы за меня. За мошну свою ты кулачищами машешь. За сундуки свои парижские.

Давно и подспудно готовившуюся истерику не пресекло, но только расцветило новыми красками внезапное появление Бронбеуса.

— Ах так! — завопила Наташа, собираясь с силами. — Домашний арест мне тут устроили. Вы мне кто? Родители? Я вам кто? Дите несмышленое?

— Конечно, — невозмутимо ответил Бронбеус. — Дите. Слава, возьми ее на руки.

— Наташа, — взмолился реставратор, — успокойся. Сейчас же ты будешь знать все.

Необыкновенный тон Владислава подействовал на Наташу. Не меньше подействовало и то, что от нее больше не будет никаких секретов.

— Простите меня, — сказала она. — Я никак не могу поверить, что все уже позади. К тому же эти деньги, которые я забрала в Переделкине, я не знаю, откуда они. Боюсь, что они тоже криминального происхождения. Что-то, кто-то опутывает меня, чтобы потом предъявить мне счет. Я ведь уже знаю, как это бывает.

— Эти деньги, — невозмутимо ответил Владислав, — заработаны тобой. Только ничему не удивляйся. Твои работы я собирал по мере поступления их на кафедру творчества через Бронислава Бенедиктовича, несколько картин я купил для себя. Банковские реквизиты я нашел в твоем сайте. Продавал я картины по международным расценкам, все правила и законы соблюдены. Твои картины в лучших коллекциях и музеях мира. Недавно, когда я делал доклад в Парижской академии о твоих работах, был заказан буклет с репродукциями картин, приобретенных разными музеями. К твоему приезду в Париж его уже издадут. Не беспокойся. То, что я прежде не посвятил тебя в это, пусть не обижает тебя. Мне показалось, что ты начнешь капризничать, затопаешь ногами, вот как только что, запретишь распоряжаться твоей интеллектуальной собственностью, ну и так далее.

Или совсем скроешься от меня. А это было бы для меня невыносимо.

— Отчего? — мрачно спросила она.

Первое, что пришло ей в голову после всех злокозненных испытаний, что из одной ловушки она угодила в другую. От этих мыслей стало страшновато. Дело не в том, что Владислав Алексеевич расставил какие-то сети, вовсе нет.

Он не собирался этого делать, но сеть тем не менее сплелась. И сквозь нее все будет видеться в ложном свете.

Но реставратор продолжал удивлять ее все больше и больше.

— Помнишь, я уходил, когда мы с учителем задумали устроить ловушку на даче? Так вот, потом я ходил во французское посольство и оттуда, по каналам посла, перевел деньги на счет клиники для твоего брата. Это те деньги, которые ты вскоре получишь за картину «Озеро», приобретенную в частную коллекцию. Правда, это пока единственная столь выгодно проданная картина. Зато музей — престижно. Помнишь, я говорил тебе, что подумаю в течение двух дней о своей жене. Так вот, я подумал, и в принципе уже давно.

— Подожди, — сделала Наташа слабый предупредительный жест. — Я не помню и не понимаю.

— При Брониславе Бенедиктовиче я прошу тебя стать моей женой. Я слишком долго думал об этом и потому боялся отказа.

Реставратор произнес две эти фразы раздельно. Вторая была явно заготовлена давно. Это Наташу и покорило, и развеселило, и растрогало. Он мог произнести эти слова во Пскове, например. Что же не произнес-то?

Все сложилось бы по-другому. И потому она немного капризно и опасливо ответила:

— А сейчас не боишься?

— И даже сейчас боюсь.

— Я должна все обдумать, — ответила Наташа, — все и даже это. На меня точно гора свалилась. Можно я уйду в свою комнату?

И, не дожидаясь ответа, тихонько побрела, поджав плечи и опустив руки.

Признание и предложение Владислава не было для нее таким уж неожиданным.

Что-то подобное должно было произойти. Она вообще ждала, что предложения замужества скоро валом повалят, если только она останется жива и невредима. В этом у нее не было ни малейшего сомнения, даже заранее созрел холодный и насмешливый интерес.

А в этом человеке запросто сошлись все возможные признания и предложения.

Но то, что она узнала о его давнем внимании к ней, было Наташе мучительно, и предложение показалось ей чуть ли не силой вырванным у Владислава.

Он не мог сейчас поступить иначе. И это ей не нравилось. Хотелось, чтобы он еще поухаживал за ней. Полгода, например. Или эти полгода уже миновали в несколько дней? О таких тонкостях рассуждать было невозможно. Какие уж тонкости, когда она столько нагромоздила всего, что запросто погребла бы себя под обломками.

Ведь матрица-то не найдена. Ее могут ждать крупные неприятности. Как отнесется к этому Владислав, его мать, отец, какой-то немыслимый фирмач, об этом страшно было подумать. Решив, что ситуация сейчас усугубилась до самой крайней черты, и опять по ее вине, она попробовала хоть как-то отвлечься.

Она достала из угла рисовую бумагу, взяла пакет с красками Первым делом в ее руки попалась плоская картонная коробочка из-под скульптурной мастики.

«Странно, — подумала Наташа, — как оказалась здесь эта коробка. Зачем я брала с собой мастику? Мне она сейчас совершенно не нужна». Она машинально открыла коробку и еще больше удивилась. Обыкновенно мастика расфасована в плотные полиэтиленовые пакеты, герметично запаянные. Тут же лежало нечто, завернутое в ветошь и промасленную бумагу.

Наташа развернула бумагу и ахнула.

Схватив содержимое коробки, она выбежала в коридор и ворвалась в кабинет Бронбеуса с криком:

— Владислав, я согласна! Вот она! Это она! Это она!

На ее ладони лежала матрица.

— Я не сомневался, что ты ее найдешь. Ты умница, Наташа. — Владислав взял ее на руки и закружил по комнате.

Бронбеус, что-то мгновение назад выговаривавший любимому ученику, пожал плечами и развел руками.

— Немедленно и торжественно утопить ее в Москве-реке, — воскликнула Наташа через минуту, у нее еще кружилась голова и дрожали руки, а в ступнях точна разбегались маленькие алмазные иголки, нужно было сейчас же освободиться от злосчастного изделия.