Подари мне краски неба. Художница - Гонцова Елена Борисовна

И старый мастер махнул рукой, мол, все вы, дети, незнакомое племя, гадай тут о вас.

Наташа подумала, что Владислав был для него чем-то вроде сына. Супруга давным-давно жительствовала в Польше, единственный ребенок, большеглазый изнеженный мальчик, которого показывала фотография на письменном столе, умер там же лет десять — двенадцать назад. Сейчас ему было бы столько же лет, сколько Владиславу. Стало быть, реставратору всего тридцать лет. Он старше ее на десять. Когда же он все успел? Да еще воевал.

Наташа подумала, что он снова может отправиться на войну. Эта мысль показалась ей невыносимой.

Она должна обратить его к мирной деятельности. Например, к ремонту квартиры. Для реставратора такого уровня — это легкая прогулка. Идея ей пришлась по душе. Уж ей-то он не откажет. И она сможет блеснуть перед ним своей хозяйственностью и домовитостью. Не все же она от бандитов бегает и живет по чужим углам. Но вдруг он поглядит строго и сообщит, что немедленно уезжает во Францию, например.

«Что это он поперся во французское посольство? Почему не в английское? Он больше похож на англичанина. Пробковый шлем, карабин, выгоревшая одежда, юг». Она с досадой подумала: «Обещал мной заниматься, а сам исчез».

Ремонт действительно показался Наташе единственным выходом из того, что сейчас происходило. Во-первых, так она может объяснить разгром в квартире, не травмируя при этом Тонечку и Зою Егоровну, во-вторых, ремонт напоминал ей реставрационные работы, которые она с недавних пор полюбила.

— Слава с пяти утра на ногах, — словно ответил ее мыслям Бронбеус. — Не думай, что для него это утомительно. У него монашеская закалка.

Она была уверена, что Бронбеус знает о происшедшем в Никольском-Трубецком, но просто-напросто не хочет раньше времени заводить разговор об этом. Да что за разговор тут может быть?

Можно было бы произнести культовую фразу: «Я подумаю об этом завтра», но и тут что-то не сходилось. Наташа решила придумать картину. Но фрагменты теснили друг друга, и целого она сложить не могла.

«Не его ли рук дело эта бандитская распря? Не это ли имел в виду Бронбеус, отмечая большие режиссерские задатки своего любимого ученика?»

Она представила, как он в криминальном стиле сообщает по телефону место, где находится предмет вожделений, изготовленная ею матрица, прибавляя что-то, захватывающее бандитский дух, как ориентирует туда же группу захвата.

«Это значит, что он знал много больше, чем я могу себе представить сейчас. Фирма, ценные бумаги которой хотели получить преступники, была французской. Неужели Владислав работает по совместительству на какие-то французские структуры? Опять же французское посольство. Теперь на каждом шагу сталкиваешься с буржуйскими проявлениями. Чем этот реставратор не буржуи? Кажется, он любит Леонардо да Винчи. Уж тот-то был штучка. Одевался не хуже Владислава Алексеевича. Да и фресками баловался».

Наташа подумала, что вплотную подошла к разрешению этой загадки.

«Он, скорее всего, причастен к этой фирме, академию же представляет до кучи, меценатствуя, так сказать. Денег у него куры не клюют. Во Пскове работал бесплатно, сам говорил. У таких фирм служба безопасности работает как часы. Узнали заранее, что готовится попытка дискредитации доброго имени фирмы. Как узнали? Да так вот узнали, и все. Бронбеус тоже что-то скрывает. Ведь он этого Льва Шишкина знает как облупленного. Стало быть, Владислав знал не меньше. Я оказалась приманкой. Этот доблестный представитель французской фирмы рисковал мной, потеряв стыд и совесть. Негодяй. Я-то думала, спаситель явился. А он боролся за свою собственность».

Так думала Наташа довольно вяло, сообразив одно: дело-то было серьезное.

Что-то говорило об этом неопровержимо. Свидетельствовало без лишних вещдоков. Радовало то, что до рядового исполнителя этого гнусного заказа никому на таком уровне нет особого дела. Это точно. Но, выпутавшись из одной истории, она влипла в другую, из которой вовсе не было рационального выхода, только иррациональный.

«Владислав во Пскове говорил, что давно следит за мной. Как бы невзначай проговорился. Как Леон Киллер неизбежно должен был назвать имя Стаса и назвал-таки. Все люди одинаковы. Тоже, нашла себе принца. Принц-буржуй, блюститель интересов собственной фирмы».

Она уже превратила его в магната.

Но все-таки пасьянс почему-то не складывался.

Владислав из французского посольства не возвращался, чтобы быть немедленно допрошенным Наташей, которая уже сгорала от нетерпения разрешить все друг друга опровергающие загадки.

«Наверное, по магазинам шатается, подарки покупает, чтобы вину загладить».

О какой вине она вела речь, было уже непонятно. Виноват, что раньше не вмешался? Но во что он должен был вмешаться? Бронбеус и он знали обо всем, кроме того, что ко всему этому процессу причастна она. Так тут она одна виновата. Перед отъездом во Псков она ведь могла все рассказать учителю. Не только могла, но собиралась сделать это. Что ее удержало? Какой-то ложный стыд или гордость. Мол, сама справлюсь, сама во всем разберусь.

Не могла. Она была тогда горделивой маленькой девчонкой, зарабатывающей для семьи большие деньги своим талантом.

Оказывается, плевать тем было на ее талант.

«Разве Остроуховой что-либо понятно? Считает, поди, в глубине души, что я взяла только усидчивостью, образованностью, ненавистной ей. Да, пожалуй. А эти хмыри слишком много имели дел с такими, как я и что барыгам в нашем ремесле, кроме лишних долларов?»

Оказывается, это был обычный конвейер, связанный с войной поколений. Наташа слышала, как по дешевке, нуждаясь в деньгах, блестящий молодой драматург продал навсегда несколько пьес престарелому и давно исписавшемуся театральному деятелю. Она даже была знакома с этим на редкость остроумным молодым человеком, запомнила его жену, красивую актрису без комплексов, требовавшую новых нарядов.

Она ждала Владислава напряженно и боялась его прихода.

И была разочарована простотой и безыскусностью его появления.

Верней, она поняла, что он пришел к ней. Это странное разочарование сменилось чувством благодарности и припадком беспричинного веселья.

Он принес из французского посольства официальное приглашение на участие в выставке и без обиняков сообщил, что ему известны подробности событий, связанных с французской фирмой. О происшедшем в Никольском-Трубецком он знал тоже.

То, что он знал подозрительно много, не слишком поразило Наталью. Она успела обдумать всевозможные варианты, и рядом с чудовищным построением, только что воздвигнутым ею, сказанное Владиславом выглядело набором простых арифметических операций.

О владельце фирмы он отозвался с уважением как о старинном знакомом.

— Матрица не была обнаружена. А вот фальшивые доллары печатали вовсю. Для самых разных нужд. И качество подделки было отменным. Их-то как раз там оказалось огромное количество.

— Как все произошло? Ты к этому причастен? Мне совершенно непонятна твоя роль.

— Слух о том, что существует такая матрица, возник намного раньше, чем она была изготовлена. Все завертелось прежде, чем реально начал воплощаться преступный план. Охотиться за ней начали сразу. Попытки фальсифицировать документы фирмы предпринимались на протяжении нескольких лет. Для чего — другой вопрос. Я полагаю, что тут живой интерес родины доллара, для которой сотрудничество России с Европой ненужная роскошь. Что касается меня, то я не мог остаться в стороне. Владелец фирмы — близкий друг моего отца. А поскольку я непосредственно занимался международным шпионажем, выполняя поручения различных фирм, то мне и предложили заняться этим делом.

— Твой отец — француз?

— Да, он француз. Моя фамилия — Гарнье. Мама — русская, ее фамилия — Полторацкая. Прадед эмигрировал во время революции. К счастью, на чужбине он оказался не с пустыми руками. Он купил на юге Франции виноградник.

— Так вот откуда друзья-виноделы?

— Да, виноградники принадлежат теперь маме, и я с удовольствием помогаю ей вести дела, ввода нет других, более неотложных.