Игра в зеркала - Ольга Шумилова

Можно, да… Противно только. Жалкий конец для воина. Забыла я, что когда-то им была. Сейчас — нет. Не воин. Так — выжел охотничий, загонщик дичи. Ну что, раскинем камни судьбы?… Я переключила личный маяк на общую волну и стала ждать, пока за мной придут.

Хочу знать, против кого играла. Хотя бы и напоследок.

Шаги послышались на удивление быстро, не прошло и получаса. Я внутренне подобралась, захваченная давно позабытым азартом. Но, едва коснувшись сознания приближающегося существа, замерла в изумлении.

— О боги, нашла! Я так боялась, что… Боги, какой идиотский прибор! — лепетала стоящая передо мной… Марлен.

— Что вы здесь делаете? — раздельно поинтересовалась я. Пауза. Боги, что я болтаю! — Вы одна? И почему…

Я недоуменно смерила взглядом черную форму Корпуса, которая была на ней надета. Потом спохватилась и отключила маяк.

— Здесь оставаться нельзя. Маяк засекли наверняка не только вы. Нужно как можно быстрее… Почему вы на меня так смотрите?

— Мне сказали… — ее губы задрожали. — Сказали, при посадке один из боковых экранов сошел с креплений… и вы… и вас… Сказали, сердце не билось, и мозг тоже не…

— Значит, ошиблись, — отрезала я. — Правда, не до конца. А поскольку вы не в состоянии меня нести, надо уходить прямо сейчас. Нападающие сейчас на корабле?

— Н-не знаю. Думаю, нет. А… вы не можете ходить? Позвоночник, да?… Наверное, это очень больно.

— Не особенно, — я начала пробираться к выходу, но, почувствовав укоризненный взгляд, все же добавила: — Я немного выносливее прочих. И немного лучше устроена. А теперь рассказывайте. Как вы смогли спастись. Где остальные… Хотя, нет. Этого лучше не рассказывайте. Лучше — где нападающие.

— Но я не знаю! — в огромных глазах заблестели слезы. Она брела рядом, то пытаясь подталкивать меня, то вытирая льющиеся по щекам крупные капли. — Когда началась стрельба, нас с Алиссондрой оставили в каюте, и еще лейтенант остался. И несколько этих… — она всхлипнула, — с броней. А потом, когда стрелять стали совсем близко, Аллисондра сказала раздеться и надеть ее мундир, а сама надела мое платье. И забрала мой маскировочный амулет. И… дверь начали ломать, она толкнула меня под стол с голографом, а он такой низкий, и я почти ничего не видела, и постоянно боялась, что ноги будут видны. А потом их увели…я думаю. Или унесли — ни одного трупа не было. Потом… еще стреляли. Где-то далеко. А потом перестали…

Она замолчала. Я тоже молчала, гораздо лучше перепуганной девочки понимая, что произошло. Они все поступили правильно, мои дети. Даже слишком правильно — о том, что будет с Алиссо, когда обнаружат подлог, я запретила себе думать. Единственным шансом вырваться было — напасть и перебить всех, ибо улететь мы уже не могли. И основные силы были брошены на это. Значит, не помогло, не хватило. Сил.

Ладно, потом подумаю. Иначе сил не хватит и мне.

— Меня-то вы как нашли?

— Алиссондра дала это, — Марлен кивнула на свой маяк, засунутый за ремень. — Сказала, работает только на прием. Если понадобится искать…

— Ладно, — я вздохнула и поползла дальше, низко опустив голову. Оказывается, так легче. А еще легче, если стиснуть зубы.

Минут через десять мне уже почти удалось доползти до двери, как слабый шорох заставил сжаться в комок и вскинуть голову. Зря — на затылок с размаху опустился приклад.

Глаза я открыла все в том же грузовом отсеке. На руках матово поблескивал риатиновая сетка, шею холодил стальной ошейник. Связывать калеку, видимо, побрезговали. Идиоты. Во-первых, риатин не такая уж панацея от ментальных фокусов со стороны противника, а во-вторых…

Откуда-то справа послышался тоненький вскрик. Я едва заметно повернула голову, и сейчас же обнаружила, что от ошейника отходит витой шнур к ближайшей стенной скобе. Вскрик повторился. Голова повернулась сама, уже не обращая никакого внимания на привязь.

В десяти шагах от меня, сидя на полу, билась в истерике Марлен. Над ней стояло около десятка безликих фигур, одетых в темное, со штурмовыми масками на лицах. Профессиональные наемники не самого лучшего разбора определялись с первого взгляда, и это же рушило все надежды также быстро определить виновника торжества. Будь это элита, вопрос был бы решаем, но масса середнячков безлика и безбрежна.

Причитания, перемежающиеся вскриками, переросли в совсем по-детски горький плач. Неприятно кольнуло сердце. Эхо разбегалось волнами, отражалось от стен, множилось двойным, тройным отражением, и вот уже в темном стальном коробе рыдают десятки, сотни детей.

Взлетела чья-то нервная рука и звук пощечины удвоил эти сотни. Я мотнула головой, отгоняя эхо. Звякнул ошейник. Дети замолчали, повернулись в мою сторону темные фигуры. И внезапно вскочила с пола и бросилась ко мне хрупкая фигурка в черной форме. Подбежала и спряталась за моей спиной от темноты.

За спиной калеки. Сердце вдруг пропустило удар и забилось реже. Через долю секунды на меня в упор смотрело полдесятка дул, и позади сказали: «Да оттащите вы ее, уже давно нужно было отходить»… Кто-то сломал строй и шагнул вперед, мельком встретившись со мной взглядом. А я… Целое мгновение решала, хочу ли жить. Ибо «отход» — это еще и уничтожение лишнего груза. И лишних людей.

Лишняя. И девочка за моей спиной, по сути, лишняя тоже. Пройдет половина сезона и ее «утилизируют» точно так же. И плач больше не поможет. В ушах гуляло эхо детских слез, всех слез, которые я слышала за свою жизнь. Гуляло и не находило выхода, множась где-то внутри и заставляя сердце болеть. Ему вторил неслышный, но такой реальный голосочек, тоненький, неродившийся, который оплакивал свою мать. Он стонал в моей голове, стонал и просил за себя и за нее. Почти словами. И я почти слышала его…

И потому, когда чужие руки потянулись мне за спину, я дернула за рукоятку, торчащую из чужой кобуры, вырвала пистолет и нажала на курок. Полдесятка стволов рявкнули разом, но навстречу слепым глазкам пуль полетели детские слезы. Эхо плача детей всего мира, слабые отзвуки чужого горя и обиды, сила чувств маленькой женщины, обреченной до конца жизни нести на плечах тяжкий груз, но главное — слезы неродившегося ребенка, просящего за свою мать. Эхо, сплавленное воедино изумрудным, отмытым этими слезами пламенем случайного прохожего — меня, пламенем, никогда еще не бывшим столь чистым и никогда не горевшим так ярко, совершая невозможное…

Риатин вспыхнул и осыпался бурой пылью. Пули ушли в потолок, сметенные одним силовым ударом, за ними полетели винтовки. На кончиках пальцев заплясали холодные зеленые язычки безграничной власти… А в горле заклокотала кровь. Это пламя… такое высокое, такое ослепительно чистое, должно быть, уже начало выжигать что-то внутри… Но… не важно. Чтобы выжить, нужны еще силы, нужно еще… даже если уже нельзя.