«С французской книжкою в руках…». Статьи об истории литературы и практике перевода - Вера Аркадьевна Мильчина

как цвет «паука, замышляющего преступление», цвет «бедра испуганной нимфы» и проч. [Кирсанова 1995: 205–206, 35–36]. Н. Д. Эфрос, вслед за Виноградовым, не стала воспроизводить «цвет новоприбывших особ» дословно, а попыталась домыслить статус этих особ и согласилась с предположением, что это младенцы, только что «прибывшие» на этот свет. Однако пародийный характер текста предполагает, что чем абсурднее он звучит, тем лучше. Поэтому новоприбывшие особы заслуживают, как мне кажется, возвращения в текст перевода[262].

***

В заключение подчеркну, что своими мелкими замечаниями я ничуть не хочу дискредитировать работу своих предшественников. Перевод и «Утраченных иллюзий», и «Отверженных» – настоящий подвиг, заслуживающий величайшего уважения. Но не бывает переводов без погрешностей, и исправление их – вовсе не глумление над памятью старых переводчиков, а нормальный «рабочий момент». Вопрос о том, можно ли инкорпорировать эти исправления в текст переводов при их переиздании и не погрешаем ли мы при этом против авторского права и человеческой этики, до конца не решен, но мне кажется, что в бесспорных случаях делать это нужно – в интересах читателя. В издании другого бальзаковского романа в переводе той же Н. Г. Яковлевой [Бальзак 2018: 463] я позволила себе исправить одну смешную оплошность, вследствие которой мужчина-каторжник именовался Паучихой, а его сожительница – Пауком, хотя у Бальзака подобной инверсии нет (см. подробнее: [Мильчина 2021а: 160–162]). Надеюсь, что память переводчицы от моей правки не пострадала, читатель же выиграл, поскольку получил текст более адекватный оригиналу и более ясный для понимания.

«ИНТЕРЕСНАЯ ЭМИЛИЯ ЛЕЖАЛА НА СВОЕЙ ПОСТЕЛЕ…»

ЗАМЕТКИ ПЕРЕВОДЧИКА О ТЕМПОРАЛЬНОЙ СТИЛИЗАЦИИ, ГАЛЛИЦИЗМАХ И СЛОВЕ «ИНТЕРЕСНЫЙ»

Для начала приведу два противоположных мнения о соблюдении темпоральной стилизации в переводе. Первое высказал французский писатель Шанфлери в книге «История современной карикатуры»:

Один человек выдающегося ума заметил, что из переводов лучшие те, которые сделаны при жизни авторов. «Клариссу Гарлоу» следовало переводить в восемнадцатом веке, ибо есть такие нюансы тогдашних чувств, которые не даются самым точным переводчикам более поздних эпох. Иные слова, иные обороты, которые позже выйдут из моды, должны быть запечатлены по свежим следам, подобно тому как сонаты Гайдна звучат гораздо лучше, если исполнены на клавесине [Champfleury 1865: 40].

Второе было опубликовано 3 сентября 2020 года на сайте Gorky.media:

В издательстве MacMillan Publishers вышел новый перевод англосаксонской эпической поэмы «Беовульф», радикально отличающийся от всех существующих как своим языком, так и феминистской оптикой. Автором перевода стала писательница и переводчица из Бруклина Мэрайя Дахвана Хэдли.

Мэрайя Хэдли проводит параллель между сюжетами эпической поэзии и городскими легендами, которые пересказывают в барах подвыпившие посетители. Следовательно, их речь должна быть полна хвастовства, дерзости, агрессии, непристойностей и городского жаргона, в том числе заимствованного из языка соцсетей (так, Грендель – одно из чудовищ, с которыми борется Беовульф, – в переводе Хэдли носит устойчивое обозначение «затр*ханный судьбой», fucked by fate; при появлении супруги конунга упоминается «хештег: благословенная», hashtag: blessed). По мнению одного из рецензентов, новый перевод пытается воспроизвести то впечатление, которое оригинал, возможно, производил на древних англосаксов, – «кино от Marvell своего времени».

Сама Хэдли в предисловии пишет об этом так: «Язык – вещь живая. Когда же он умирает, остаются кости. Я собрала вместе окаменелости и новообразования. Современные идиомы и сленг интересуют меня не меньше, чем архаика. Если вам нужен куртуазный роман с рыцарями, вы можете обратиться к другим переводам».

Первое архаическое слово поэмы Hwät, не имеющее точных соответствий в современном английском, переведено как Bro (Братан!) (https://gorky.media/news/anglosaksonskuyu-poemu-beovulf-pereveli-yazykom-bruklinskoj-ulitsy/).

Два высказывания – две крайности. Мне, конечно, ближе первая, хотя я прекрасно сознаю, что, если согласиться с точкой зрения Шанфлери полностью, от занятий переводом надо отказаться навсегда: мы не живем ни в XVIII, ни в XIX веке, и никакая машина времени нас туда не перенесет. Но можно тем не менее соблюдать некоторые «антианахронистические» правила. Я перевожу преимущественно французские тексты первой половины XIX века и стараюсь, чтобы в мой перевод, например, Бальзака не попадали слова, впервые вошедшие в русский язык в конце XIX или тем более в XX веке. Разумеется, с появлением Национального корпуса делать это стало гораздо легче, чем раньше, когда у нас не было такого замечательного вспомогательного инструмента.

Между прочим, иногда Корпус подтверждает интуитивные ощущения уместности или неуместности того или иного слова, но иногда и преподносит сюрпризы – порой неприятные (как грустно, например, было узнать, что совершенно необходимое порой слово «зануда» впервые появляется в русском языке у Михаила Зощенко и его современников, а в XIX веке употреблялось только как фамилия денщика «кавалерист-девицы» Надежды Дуровой), но порой и приятные. Например, в переводе подписи к литографии Гаварни, где болтают две лоретки, мне очень кстати пришлось бы слово «прикинь». Текст подписи такой:

– Прикинь, малыш Эмиль зовет меня обедать, а я должна ужинать с г-ном Таким-то… знаешь, толстый, как бочка.

– Дура! С толстым надо обедать, а ужинать – с малышом [см. в наст. изд., с. 254, ил. 8].

Мне очень хотелось написать «Прикинь», но я себе такой вольности не позволила, будучи твердо уверена, что это слово не только разговорное, но и сугубо современное. Я написала «Представь» (что, конечно, звучало гораздо более бледно и невыразительно), а потом все-таки – хотя и без всякой надежды – посмотрела в Корпус. А там обнаружилась цитата из Салтыкова-Щедрина («В среде умеренности и аккуратности», 1874–1877): «А ну-ка братец, прикинь, как оно будет, ежели вместо действительных-то статских кокодесов поставить нигилистов» [Салтыков-Щедрин 1971: 95; кокодес – галлицизм, обозначающий парижского денди второй половины XIX века].

«Прикинь» оказалось реабилитировано и вернулось в уста одной из лореток.

Однако ситуация с «прикинь» имеет отношение к темпоральной стилизации, но не имеет отношения к галлицизмам. А я в этой статье хочу поразмышлять именно о галлицизмах (или отказе от них) как средстве этой самой стилизации. Принципы обращения переводчиков с галлицизмами менялись, и история этих изменений изучена (см., например: [Габдреева 2015]). В самом общем виде можно констатировать, что переводчики начала XIX века предпочитали передавать французские слова не галлицизмами, а русскими соответствиями; напротив, в конце XIX века, когда многие галлицизмы адаптировались в русском языке, переводчики, работая над текстами начала века, стали гораздо чаще прибегать к лексическим галлицизмам – французским словам, которые в течение XIX века вошли в русский язык в виде кириллических транскрипций, снабженных русскими окончаниями, и ассимилировались в нем. По всей вероятности, проблема темпоральной стилизации не слишком заботила