Немецкие гренадеры. Воспоминания генерала СС. 1939-1945 - Курт Мейер

И вот момент настал! Танки вклинились глубоко во фланги нашего противника по широкому фронту и открыли огонь с очень близкого расстояния. Противотанковым орудиям противника не удавалось открыть ответный огонь. Они были глубоко эшелонированы и направлены в сторону Еремеевки. С какой целью они были повернуты таким образом? Советский командир, руководивший обустройством позиций противотанковых орудий, не подумал о тыле и флангах, не оборудовав запасных позиций. Немецкая пехота соскакивала с машин и бросалась в дома, выволакивая из них застигнутых врасплох советских солдат. Выстрелами из танков почти в упор были уничтожены несколько грузовиков со сталинскими орга нами (катюшами) на них. Опасные «демонстраторы фейерверков» взлетели к небесам. Грузовики буквально разлетелись на части. Мелкие их кусочки посыпались на нас.

Танковая рота вела разведку в восточном направлении и наткнулась на тяжелую артиллерию противника. Саперы подорвали орудия. Уличные бои и бои от дома к дому были короткими и безболезненными. Советские войска как будто парализовало. Они не ожидали нашей атаки. Советский командир дивизии был убит, когда спасался бегством, – его останки нашли во фруктовом саду. Мы пробивались вперед от дома к дому. Вдруг оберштурмфюрер Бор, начальник штаба Бремера, рухнул в нескольких метрах впереди от меня. Русская пуля, попавшая в живот, опрокинула его на землю.

Ворвавшийся в более крупный дом солдат предостерег нас насчет снайперов, которые стреляли по нас с чердаков сквозь соломенные крыши. Нырнувший в дверь верный солдат рухнул с простреленной головой. Дом загорелся. Мы тут же захватили штабного офицера. Он был начальником штаба советской дивизии. В течение получаса деревня была нашей. Наша артиллерия показала себя замечательно. Огневой вал обрушился перед нами, как сокрушающий кулак. Неудивительно, что мы были благодарны за это передовому артиллерийскому наблюдателю, но в результате он оказался в гуще отступающего противника.

Мы прорвались примерно на два километра в глубь вражеских позиций и полностью рассеяли противника. Черные точки в беспорядке разбегались по огромным заснеженным полям. Противотанковые орудия были смяты нашими танками. Все советские пушки были направлены на запад, в сторону Еремеевки, а смертельный удар обрушился на них с востока.

Плотный, удушающий дым стоял над деревней, когда, завершая сражение, просвистели последние снаряды. Машины полевого госпиталя покатились на запад. Наши павшие в бою товарищи лежали передо мной на плащ-палатках. Мы простились с ними. Затем их положили на танки. Никто из них не был нами оставлен. Их покой не будет нарушен. Ранее мы уже обнаруживали, что после нашего ухода русские разоряли и уничтожали немецкие могилы.

Русский штабной офицер произвел на нас хорошее впечатление. Нам пришлось в спешке покинуть дом, так как соломенная крыша загорелась и полыхала как факел. Подполковник с готовностью ответил на все вопросы, которые не были прямо связаны с текущей операцией. Он всего несколько дней назад был отправлен на фронт после окончания академии имени Фрунзе в Москве. Прежде чем отправить пленного русского офицера в дивизию, каждый из нас попрощался с ним, а он сказал: «Мы победим в войне против Германии с американской помощью. Вы сейчас проигрываете войну – но однажды мы станем друзьями. Мы вместе продолжим борьбу и достигнем окончательной победы».

Около 15.00 последний танк ушел обратно в Еремеевку. Глубоко потрясенный, я прощался со смертельно раненным оберштурмфюрером СС Бором. На его лице уже была печать смерти, когда он спросил меня: «Можно я вернусь в батальон?» По пути в полевой госпиталь Бор покинул нас навсегда.

Жестокий холод заставил нас сбиться вместе в нескольких сохранившихся домах, и только часовым приходилось выносить суровые условия русской зимы снаружи. Мои солдаты вдруг дали волю ликованию и окружили меня, крича как дикари. У меня рука заболела от их пожатий. В совершенном изумлении я узнал, что награжден дубовыми листьями к Рыцарскому кресту.

После первого изумления я покинул дом и стал искать своих павших товарищей. Не было слышно ни звука. Фронт был спокоен. Только на большом расстоянии были видны яркие вспышки. Я едва различал свежие могилы. Не было ни крестов, ни камней, отмечающих места последнего упокоения. Снег был плотно утрамбован и едва выделялся на фоне окружающего пространства. Наши товарищи не должны были быть потревожены. Мы хотели оградить их от вандалов. Снежные хлопья падали с неба и покрывали могилы, которые выглядели как глубокие раны. Мрачное место исчезло. Милостивый Господь закрыл шрамы. Я не чувствовал облегчения от этого преображения. Здесь покоился и тот солдат, который утром предупредил меня о русских снайперах. Без его предупреждения я, наверное, уже лежал бы рядом с ним.

Меня вызвали в ставку фюрера, и спустя двадцать четыре часа я уже вылетел из Полтавы в Винницу. Ставка отличалась своей простотой. Первое, что я сделал, – попросил позвонить по телефону своей жене в Берлин. Звонок был сделан через несколько минут, и я ощутил огромную радость от возможности поговорить со своей женой и нашими детьми.

После завершения телефонного разговора меня провели к Адольфу Гитлеру, который радушно приветствовал меня, вручил мне награду и предложил сесть. Более часа я выслушивал, какие усилия предпринимаются в тылу и на полях сражений. Трагедия Сталинграда, как мне показалось, легла на фюрера тяжелой ношей, но я с облегчением отметил, что, возвращаясь к событиям, связанным с гибелью 6-й армии, Гитлер не осудил ни одного офицера, сражавшегося под Сталинградом. Фюрер был серьезно озабочен беспрерывными авианалетами на Германию, и у меня было ощущение, что особенно его угнетали страдания немецкого гражданского населения. Гитлер производил впечатление физически крепкого человека; его голос был спокоен, а его оценки ситуации на фронте – реалистичными и весьма уместными. Он не делал никаких прогнозов, но знал, что война продлится долгое время. Он считал своим самым заклятым врагом Черчилля.

В течение часа нас никто не беспокоил, и у меня была возможность предоставить ему не приукрашенную информацию с фронта. Одновременно я указал на недостаток вооружений и боевой техники. Адольф Гитлер не прерывал меня. Он терпеливо все это выслушал, иногда делая пометки. После общей трапезы я сидел с генералом Штифом и еще несколькими офицерами, обсуждая ход войны и то, как ее вести дальше. (Спустя несколько недель Штиф попросил меня навестить его, очевидно, для того, чтобы обсудить некоторые вопросы. Я не смог тогда выполнить его просьбу, поскольку к тому времени уже был откомандирован в танковую школу. Генерал Штиф позднее был повешен в связи с заговором 20 июля 1944 года.)