Полицейские и провокаторы - Феликс Лурье

По данным Департамента полиции 9 января было убито 96 человек и 333 человека ранено, из них в больницах скончалось еще 34 человека. Святополк-Мирский передал Николаю II список убитых, в котором перечислено лишь 120 фамилий. Однако по подсчетам специально образованной комиссии число убитых и раненых составляло около 5000, среди них несколько полицейских". Кровь пролилась, и от крови, пролитой 9 января 1905 года, пошел новый отсчет истории с новым ее пониманием. Правда и справедливость, к котором люди шли долгим мучительным путем исканий и колебаний, вдруг открылись им в один день: царь вовсе не отец родной, вовсе не добрый, царь — первый враг своего народа, царь — изверг, окруживший себя слугами, способными погубить и себя, и Россию. Люди шли к Зимнему дворцу настроенные верноподданнически, среди возвращавшихся в царя не верил никто.

Вечером 9 января Фуллон передал прошение об отставке. Честного служаку подвели детская доверчивость и устаревшие понятия о нравственности. Расстрел произвел на него тягостное впечатление. Хотя он приказов не давал и вообще участия в действиях не принимал, Фуллон, как градоначальник, считал себя виновным в свершившемся и оставаться на своем посту отказался. 18 января Николай И подписал Святополк-Мирскому прошение об отставке. Монарх сухо расстался с министром внутренних дел, не назначив ему даже минимальной пенсии. Царь считал, что он слишком мягко докладывал ему о положении дел в столице, и во всем случившемся в тот роковой день обвинил своего министра.

Тем временем полиция металась по городу в поисках Георгия Аполлоновича, а он тихо отсиживался на квартирах ненавистных ему интеллигентов. «Гапон каким-то чудом остался жив,— писал поздно вечером 9 января А. М. Горький,— лежит у меня и спит. Он теперь говорит, что царя больше нет, нет бога и церкви, в этом смысле он говорил только сейчас в одном публичном собрании и — так же пишет. Это человек страшной власти среди путиловских рабочих, у него под рукой свыше 10 тысяч людей, верующих в него, как в святого. Он сам верил до сего дня — но его веру расстреляли. Его будущее — у него в будущем несколько дней жизни только, ибо его ищут,— рисуется мне страшно интересным и значительным — он поворотит рабочих на настоящую дорогу. (...)

Итак — началась русская революция, мой друг (Е. П. Пешкова.— Ф. Л.), с чём тебя искренно и серьезно поздравляю. Убитые — да не смущают — история перекрашивается в новый цвет только кровью.

Завтра ждем событий более ярких и героизма борцов, хотя, конечно, с голыми руками — немного сделаешь» [495]°.

Горький вскоре разочаровался в Гапоне, как и все, кто встречался с ним после 9 января. 10 января Гапон покинул квартиру Горького и перебрался к литератору И. Д. Батюшкову [496], от него еще в чье-то имение и 12 января 1905 года без приключений покинул пределы империи.

ТОРГИ

В Европу Гапон явился героем и вождем первой русской революции, таковым его считали все без исключения. Он триумфатором разъезжал по столицам, принимал корреспондентов, вел переговоры с лидерами революционных партий, Диктовал воспоминания, ходил по ресторанам, игорным домам и время от времени поддерживал связь с оставленными им в России рабочими, входившими в «Собрание». Разумеется, о каждом его шаге Департамент полиции оповещался из нескольких источников. Приведу отрывок из донесения провокатора Азефа от 31 мая 1905 года: «Гапон живет в Лондоне под фамилией Николаев. Он организует своих рабочих в Петербурге посредством рассылки эмиссаров, и одним из таковых его важных эмиссаров — это некая Мария Александровна Медведева, она теперь поехала легально в Питер. Между прочим, она едет теперь второй раз. Месяца два тому назад она поехала впервые в Питер по поручению Гапона и содействовала организации в Питере гапоновцев. Теперь она везет новые инструкции от Гапона этим рабочим. Все это очень серьезные дела» [497]. А дел серьезных уже не было, и быть не могло. Азеф, как всякий агент, придавал весомость своим доносам.

«Гапон,— писал член РСДРП А. С. Мартынов,— как известно, после 9-го января бежал за границу вместе с Рутенбергом и приехал в Женеву. Он произвел на нас впечатление человека с темпераментом, хитрого, себе на уме и абсолютно невежественного, темного. Он сейчас же заявил о своем желании вступить в партию. Мы через Плеханова это вежливо отклонили: „Узнайте, дескать, раньше, батюшка, что значит социал-демократия" Тогда он стал бегать от нас к эсерам и от них к нам со своим адъютантом Гутенбергом, хлопоча об объединении партий, которые он мечтал возглавить, как признанный „герой революции". Мы вначале ему не мешали „мечтать", желая использовать для революции его популярность среди питерских рабочих. Но очень скоро мы убедились, что никакой пользы от него больше не выжмешь»[498] .

У социал-демократов Гапон выдавал себя за социал-демократа, у социалистов-революционеров — за социа-листа-революционера. Ему нужны были не идеи, а главенство, желание удержаться в лидерах, всеми силами, любой ценой, но удержаться. Первое время русские эмигранты относились к нему крайне доброжелательно. Сразу же по приезде Гапона в Женеву с ним несколько раз встречался В. И. Ленин. Он предполагал, познакомившись с Гапоном поближе, использовать популярность героя Кровавого воскресенья в интересах социал-демократической партии, но и социал-демократы и социалисты-революционеры вскоре разочаровались в нем.

«После нескольких бесед,— вспоминал А. В. Луначарский,— Ленин пришел к выводам, по отношению к Гапону нелестным. Он прямо говорил нам, что Гапон кажется ему человеком поверхностным и может оказаться флюгером, что он больше уходит во фразу, чем способен на настоящие дела, и вообще действительно серьезным вождем, хотя бы и для полусознательных масс, являться не может» [499]

Ленин неоднократно писал о Гапоне. Первое документальное упоминание относится к 18 января 1905 года: «Что поп Гапон — провокатор, за это предположение говорит тот факт, что он участник и коновод зубатовского Общества» [500]. И чем больше отдалялись события 9 января, тем решительнее звучало в устах Ленина определение Гапона как провокатора [501]. Ленин неточно применил к Гапону термин «провокатор». Гапон не провоцировал рабочих на выступление 9 января, а когда возглавил шествие, сделал это не с целью расправы над манифестантами. Гапон был орудием провокации, придуманной Зубатовым, но не с целью разгрома рабочего движения, а для направления его действий в нужном правительству русле.

Приведу выдержку из характеристики, данной Району 18 марта 1905 года одним из деятелей революционного движения, находившимся, как и Район, в эмиграции:

«Человек он очень неинтеллигентный, невежественный, совершенно не разбирающийся в вопросах партийной жизни. (...) Оторвавшись от массы и попав в непривычную для него специфически интеллигентную среду, он встал на путь несомненного авантюризма. По всем своим ухваткам, наклонностям и складу ума — это социалист-революционер, хотя он называет себя социал-демократом и уверяет, что был таким еще во время образования «Общества фабрично-заводских рабочих». Ни о чем другом, кроме бомб, оружейных складов и т. п , теперь не думает. Есть в его фигуре что-то такое, что не внушает к себе доверия, хотя глаза у него симпатичные, хорошие. Что в нем просыпается при соприкосновении с массой, мне трудно сказать, но вне массовой стихии он жалок и мизерен, и, беседуя с ним, спрашиваешь себя с недоумением: неужели это тот самый?..» [502]

Несколько позже, в Финляндии, между Гапоном и радикальным литератором В. А. Поссе произошел следующий разговор:

«— На что вы рассчитывали,— спросил я,— когда 9 января вели рабочих на Дворцовую площадь к царю?

— На что? А вот на что! Если бы царь принял нашу петицию, я упал бы перед ним на колени и убедил бы его при мне же написать указ об амнистии всех политзаключенных Мы бы вышли с царем на балкон, я прочел бы народу указ. Общее ликование. С этого момента я — первый советник царя и фактический правитель России Начал бы строить царство Божие на земле...

— Ну а если бы царь не согласился?

— Согласился бы. Вы знаете, я умею передавать другим свои желания.

— Ну а все же, если бы не согласился?

— Что же? Тогда было бы то же, что и при отказе принять делегацию. Всеобщее восстание, и я во главе его.

Немного помолчав, он лукаво улыбнулся и сказал:

— Чем династия Романовых лучше династии Гапонов? Романовы — династия Гольштинская, Гапоны — хохлацкая. Пора в России быть мужицкому царю, а во мне кровь чисто мужицкая, притом хохлацкая» [503].

Даже если Поссе несколько присочинил при воссоздании этого диалога (не следует забывать, что его читали люди, близко знавшие Гапона), то очень уж он правдоподобен, очень вяжется с образом отца Георгия.