Фантастика 2025-32 - Алексей Викторович Вязовский

—Но… —начал он.

—К тому же, —перебил его мягко Георг уже по-русски, —рация настроен только на приём. Ни один раций не настроен на передач. Они сломан, разобран, запчасти выкинут в ледники.

Настала гнетущая пауза. Прежде чем остальные пришли в себя, Виктор Иванович задал вполне риторический вопрос:

—Зачем?

И тут же начал что-то понимать. Ещё не совсем, но что-то отдалённо, зыбко, но неумолимо.

—Кто это сделал?

—Я.

Андрей с Павлом уставились на старика с тем выражением, которым смотрит петух на зазвонивший будильник – если здесь уместно такое шуточное сравнение. Павел только покачал головой и понимающе взглянул на своего начальника.

—Я сам это сделать, —произнёс печально старец. – Восемь год назад.

Затем показал жестом Андрею, чтобы тот переводил.

—Герр профессор, позвольте мне рассказать всё до конца, —загадочность его тона начала беспокоить не только собравшихся вокруг, но и Сына полка включительно. Ничего не понимая в беседе незнакомца с его хозяевами, он, тем не менее, принимал живое участие в разговоре, иногда щипая под столом клювом то одного, то другого.

—Уверяю вас, в конце моего рассказа вы единогласно примете правильное и неизбежное решение…

Здесь Георг вздохнул третий раз и, затянувшись трубкой, сделал небольшую паузу.

Сын полка наконец угомонился и, плюхнувшись на брюхо, позволил своему желудку переваривать только что поглощённый ужин.

№ 7.

Андрей начал переводить.

—Караваны, как я уже сказал, шли вплоть до начала 45-го года. От членов экипажей мы узнавали новости и события, творившиеся на материке. Один раз Паулю удалось передать письмо Гертруде, где он, минуя цензуру, лаконично объяснил наше положение, и посоветовал ей не ждать его в течение ближайших пары сотен лет. Шутка, разумеется, но переживал он недолго. Вскоре у него появилась здесь прелестная фройляйн из команды обслуживания столовых. Это было где-то в конце 44-го года, и мы уже знали, что в Антарктиде мы останемся навсегда. Война подходила к концу, Германия её проигрывала, и никто не собирался нас отсюда забирать. Ответа он так и не получил – возможно его письмо не дошло и затерялось где-то в этой мясорубке, что творилась на фронтах. Может, Гертруда сочла ненужным отвечать – так или иначе Пауль не особо горевал. Всё свободное время он теперь проводил с этой новой красавицей, постепенно отдаляясь от меня, чему я был только рад, поскольку сам спешил после каждой смены в библиотеку и часами засиживался с книгами или слушал в наушниках музыку. Так проходили дни и недели последнего этапа войны. Караваны приходили и разгружались вплоть до самого её конца и, казалось, они не имели абсолютно никакого отношения к тому, что творилось в мире. Часто мы слушали и радио, поэтому узнав о самоубийстве Гитлера и капитуляции Германии, рейхсканцлером которой побыл мой дядя весьма короткий срок, мы испытали настоящее чувство радости. Война окончилась, и не важно, что третий рейх перестал существовать. Многие из нас верили, что зародится новая Германия, пусть социалистическая – главное, чтоб не нацистская. Были и такие, кто верил, что возвратятся домой, но как потом выяснилось, дорога назад на материк нам всем была заказана. Об этом чуть позже.

Георг затянулся трубкой и пустил дым в потолок. Время уже давно перевалило за полночь, однако никто и не думал смыкать глаза – настолько всё было загадочно и напряжённо. Скоро должна была произойти кульминация и все её ждали с нескрываемым чувством тревоги. Что поведает им Георг? Отчего они не смогут связаться с внешним миром, ледоколом и Гришей на «Мирном»?

—После капитуляции прошёл слух, что Гитлер «застрелился» только для союзников, а сам находится где-то здесь, во льдах, тайно переправленный сюда Отто Скорцени и его молодчиками из службы СС. Мы этому верили и не верили. Так или иначе, никто из нас фюрера здесь так и не увидел. Зато, поговаривали, что бригаденфюрер СС Школьтц сразу после капитуляции застрелился, но прежде расстрелял около двух тысяч рабочих, которые строили тоннели, оранжереи, подземные цеха и бункеры. В числе этих двух тысяч были пленные из Франции, Польши, России, Бельгии, Дании, да и, наверное, со всей остальной Европы. Он и раньше давал приказ своим зондеркомандам на «утилизацию» рабочей силы: полторы-две тысячи человек, закончив очередной объект, подвергались ликвидации. Вместо них присылали новых кандидатов на захоронение в трещинах, во льдах, без могил и надгробий. После самоубийства Школьтца все его сподвижники из службы СС куда-то исчезли, видимо, боялись возмездия со стороны угнетённых узников. Так или иначе, после 45-го года я их больше не видел. Поговаривали, что они основали свою собственную колонию где-то в одном из отдалённых бункеров. Да бог с ними, они меня больше не интересовали. Забаррикадировались, отдалились, нас не трогали, и хорошо.

Георг выбил трубку и предложил всем ещё по глоточку коньяка. Спать никому не хотелось, поэтому эту идею поддержали с большим воодушевлением. Водку Якут припас на особый случай.

—Прозит! – старик выпил коньяк одним глотком. —Комендантом нашей базы после мая 45-го года по-прежнему оставался полковник Фрикс, безобидный, в общем-то, человек. На нас не влияли пертурбации, возникшие в Европе после краха нацистской империи, будто и не было где-то материка, где только что закончилась самая кровавая война в истории человечества. Мы как бы отдалились от всего мира, и всему миру сейчас было не до нас – предстоял делёж Европы сразу на несколько сфер влияний, вот тут-то наш полковник и показал, наконец, свои организаторские способности. Не имея теперь над собой прямого начальства в лице СС, он развернул настоящую хозяйственную деятельность. Это время, вплоть до 1948-го года я вспоминаю с особой теплотой. Мы как бы оказались отдельным государством, у нас было всё, что нужно для жизни, и по единодушному согласию полковник Фрикс решил не оповещать мир о нашем существовании. Были, конечно, те, у кого остались родные и близкие на материке, многим хотелось вернуться домой, но Фрикс повёл правильную политику. Европа, да и весь мир ещё «бурлил» после окончания войны. Ещё шли процессы против национал-социалистов, ещё вылавливали и арестовывали всех членов НСДАП, ещё не утихли политические разногласия между союзниками. Следовательно, нужно было какое-то время обождать, хотя бы год-два, а потом уже решать по обстоятельствам. Вопрос о возвращении на родину оставался приоритетным вплоть до 1948-го года. Повторяю, на тот момент у нас было абсолютно всё. Нас, в нашем бункере было три с половиной тысячи человек, и очевидно, в