Виктория - Ромен Звягельский

— Ты хозяйственная, и ты заботливая. Ты скромна и у тебя неплохие манеры, может быть, вы и смогли бы быть хорошей парой. Но, очевидно, для тебя, как и для нас окажется непреодолимым вопросом вопрос твоей веры. Не отвечай мне сейчас! Я знаю, вы там в Советском Союзе все неверующие, но в тебе, в твоей крови все равно — другая вера, а по сути другая религия другая жизненная традиция, отличная от нашей. Это очень большой барьер. Это не просто отличие в крестном знамении, в списке святых и прочих формальностях. От католицизма рождается один уклад и способ мировосприятия, от православия — другой. Не хуже, не лучше, другой, как ты адаптируешься во Фландрии? Как? Ведь брак — это на всю жизнь. Не лучше ли сейчас отказаться от этой попытки, девочка?

Элиза пришла на кухню и тихонечко стояла за спиной матери.

— Мама, я переведу ей это на немецкий, а ты иди в комнату, тебя зовет отец.

Барбара поджала губы и ушла. Через пять минут хлопнула входная дверь.

Жак лежал на своей кровати ничком, Вика впервые вошла в эту комнату.

— Кто там ушел? — спросил Жак.

— А что, если я — я ушла? — Вика удивилась, что Жак не выглянул в коридор, ведь она и впрямь еле сдерживалась, чтобы не убежать на улицу — как же тягостна была эта ночь!

— Нет, ты не можешь меня бросить. Иначе зачем мы выжили?

— Да, ты прав. Это твой папа, Барбара сказала, что он скоро вернется.

— Куда это он в десять часов ночи?..

Еще через полчаса Хендрик вернулся. За ним в квартиру вошла женщина в черно-белых одеждах, старая женщина, в движениях которой была уже заоблачная легкость.

— Вот, мать Магдалина, это наши дети.

Старушка остановилась перед вышедшими в прихожую Викой и Жаком. Она посмотрела на них, словно они были нарисованы на картине, одобрительно кивнула и сцепив пальцы на животе, направилась в гостиную.

— Пусть пока побудут в своей комнате.

Барбара и Хендрик поспешили выполнить указание монашки и вошли в гостиную одни, закрыв за собой двери. Хендрик усердно старался угодить во всем невесте Бога, чрезмерно выказывая свое почтение. Он опускал глаза перед ней и ждал повода показать свою осведомленность в вопросах церковного этикета.

— Садитесь тоже, — предложила мать Магдалина, — вашу проблему, мадам Смейтс, ваш муж нарисовал мне по дороге. Это похвально, что вы обратились за советом к церкви. Что вас смущает?

— Различие в вере, она русская.

— Сколько они знакомы?

— С сорок третьего года, кажется. Они оба были в фашистских лагерях. Там и познакомились. Она мужественная девочка.

— У вас есть сердце? — вдруг спросила монашка.

Лицо ее при этом не выдавало укора, она словно и впрямь интересовалось, есть ли сердце у Барбары.

— Так что вы чувствуете своим материнским сердцем, что оно вам подсказывает? Любят они друг друга? Вот, к примеру, ваш сын?

— Мой мальчик? — Барбара задумалась, — А знаете, матушка, у него уже было увлечение. Девушка жила напротив, он был совсем другим. Я не чувствовала, что ради нее Жак перевернет небо и землю. О, простите, матушка. Но это так.

— Сейчас он сказал нам, что покончит с собой… — угрюмо добавил Хендрик.

Он был сверхрастерянным, глаза его бегали и выдавали его благоговение перед пожилой седовласой женщиной, умудренной божественной истиной, но он понимал, что эта ночь — решающая в жизни его сына, и не мог предать его.

— В наших руках его счастье, но как определить, что ему нужно?

— Пречистая дева Мария! Знаете, почему говорят, что Бог един, мои дорогие? — спросила мать Магдалина, — Да потому что, если бы людей создавали разные Божества, как бы могла возникнуть эта любовь? Она только доказывает, что все мы дети одного Отца. Да Бог создал разные народы, чтобы мы видели, как разнообразны таланты Создателя и Творца. И только. Но если соединяться эти дети — бельгиец и русская — не будет ли это высшим доказательством нашей любви и благодарности Ему, нашего понимания хотя бы своего собственного предназначения. Их дети — ваши внуки — станут олицетворением их любви и веры в Единого Бога. В жилах их детей будет течь кровь двух народов, и это будет символом объединяющей любви и единой веры. А не грехом, поймите!

— Но как же нам быть сейчас, матушка, завтра ее могут забрать от нас?

Неожиданно мать Магдалина вынула руку из широкого рукава своей сутаны и посмотрела на часики.

— Приходите в собор святого Доминика, я попробую договориться с отцом Валентайном.

— Когда? — не поняла Барбара.

— Где-нибудь через час-полтора. Нам нужно будет подготовиться и к обряду крещения. Церковь возрадуется своей новой сестре, которая уже прошла столько страданий, что душа ее стала чистой, как душа новорожденного. Готовьтесь.

Они вошли в старинный, стиснутый со всех сторон новыми домами костел, фасад которого напомнил Вике каменистые предгорья Кавказа. Там над обрывом сояла церковь Успения, в которой когда-то ее бабушка Матрена Захаровна читала молитву за спасение всего мира. Этот же костел внутри был скорее похож на дом: деревянные гладкие лавки, по левой стене — ажурные укрытия для причастия, она уже заходила в этот костел на прошлой неделе.

Когда мать Магдалина ушла, а Хендрик пошел проводить ее, Жака отослали в его комнату. Барбара буквально втолкнула его туда.

— У меня камень с души спал! Сын, надевай самый лучший свой костюм и белую рубашку.

— Я ничего не понимаю?! Что происходит?

— Венчание происходит. Твое венчание! Слушай маму, одевайся.

Все это было хоть и желанно, но так неожиданно, что ему потребовался не только костюм, чтобы осознать происходящее. Он еще долго сидел в своей комнате один, представляя, что этой ночью он станет мужем, главой семьи. Потом он вскочил и начал убираться в комнате. Постель была перевернута вверх тормашками, он достал новое белье и вскоре вся его черная тройка была в пуху и перышках.

В это время Барбара и Элизабет готовили невесту. Элиз сказала Вике, чтобы та не волновалась: на ее глазах решаются все проблемы и решается вся жизнь.

— Ведь ты этого хочешь, сестричка?

Вика глотала слезы и, как пластилин, поддавалась лепке. Барбара принесла из спальни свою свадебную фату, и нажала ноготком на кончик носа Элизы:

— Обошел тебя братец.

— Ничего, мы еще посмотрим, — улыбнулась Элиза, — Хорошо бы придумать букетик. А белье? А платье?

Так они кружились по всей квартире собирая по сусекам все белое, что попадалось им на глаза. В комнату Элиз и Вики стащили белые занавески, белые сорочки Барбары, белые ленты, даже белое полотенце для крещения.

Возвратившийся Хендрик застал квартиру в разобранном состоянии, а сына вообще в ангельских перьях, и пошел на балкон курить, чтобы не видеть этого безобразия. Прошел почти час, когда его позвали.

— Мы пойдем вперед, — сказала Барбара, натягивая плащ, — Вы приходите не сразу.

— Тогда, — Хендрик полез в карман, — вот это мой свадебный подарок.

На его ладони сверкнул маленький золотой крестик, он протянул его Вике.

— Возьми, дочка. Пусть будет твоим. Я купил его еще месяц назад.

Все посмотрели на Хендрика, и только теперь Элиз поняла, откуда ночью взялась монашка: отец готовился к экстремальной ситуации. Она повисла у него на шее и поцеловала в щеку. По пути Элизабет забежала в свою комнату и принесла коробочку — это было кольцо.

Тихо, как голос из далекого космоса, доносился из-под купола распевный голос отца Валентайна. Пока Барбара и Элиз вели Вику к алтарной части собора, переливы органа сопровождали их шествие. Матушка Магдалена ожидала их на возвышении у распятия. Потом музыка утихла и отец Валентайн спустился к ним.

Вика радостно принимала ритуал, это был сон, который ей очень нравился. Вскоре волосы ее были смочены «водами Иордана» и отец Валентайн, похожий на всех католических священников, круглоголовый, постриженный под горшок, с пояском на кругленьком животе, прочитал молитву.

Когда он заканчивал, Вика почувствовала, что спине ее стало необыкновенно тепло, она расслабилась и поняла, что все это не сон: сзади стоял Жак.

Небо спустилось и быстро почернело. Этот день прошел за разговорами с Плаховым, который и сам под конец утомился и попросился отдыхать.

Виктории не хотелось, чтобы ей рассказывали о родных здесь, в поезде, хотелось самой все увидеть. Петрович каким-то шестым чувством понял это, все вызнавал, как люди в других странах живут, чем питаются и сколько, к примеру, получают, много ли пьют, и вообще… не будет ли войны.

Огни прожекторов и сигнальных фонарей освещали тесно пригнанные друг к дружке составы на большой станции.

— Пойду на перрон, — предупредила Виктория, — Вам купить чего нибудь?

— Не-не, деньги-то тратить, — отмахнулся старик.