Виктория - Ромен Звягельский

Прошло еще несколько часов, прежде чем люди стали задумываться, что им делать дальше. Они наконец-то осознали, что неволя позади, но еще боялись потерять свободу. Поэтому самым надежным всем казалось оставаться на месте, но уже с этой, внешней, стороны колючей проволоки. В кустах неподалеку солдаты развернули походную кухню. Сладкий дымок струился из короткой изогнутой трубы. Все желающие были накормлены и вставали в очередь по третьему кругу. Сами солдаты из роты Ильина прилегли в теньке, ожидая приказаний.

Начальство ушло на территорию лагеря. В административном корпусе, в кабинете полковника Поппера русские и шустро подоспевшие американские освободители решали, как загнать людей обратно в казармы и организовать хотя бы перепись, а потом проверку и депортацию домой. Американский майор стучал себя в грудь кулаком, пытаясь втолковать русскому майору, что европейскими рабочими будет заниматься он, а русский майор, краснея от напряжения, кричал, что он сам справится с русскими женщинами. Словом, взаимопонимание было полное.

Ильин сидел в углу кабинета, сложив руки на груди, прижав подбородок к ключицам. Не нравилось ему все это. Он и подумать не мог, как можно теперь предложить освобожденным девушкам вернуться в лагерь, а ведь перепись продлится еще несколько дней, а то и недель. Народу-то — море. Он поискал сигареты, хлопая себя по карманам гимнастерки. Это заметил майор Буряк и сердито буркнул:

— Курить — на улицу.

Ильин вышел на плац и жадно закурил, он знал, что Буряк не переносит сигаретного дыма и прикажет ему выйти.

Ильин направился к своим, озираясь по сторонам, всматриваясь в лица людей, удивляясь, откуда это взялось столько парочек.

— Что нам делать, миленький? — спросила Вика, подойдя к тому великолепному солдату, которого она увидела первым, выбежав из барака. Теперь она стоял со своим отрядом под деревьями, покуривая, да дивясь, почему эти русские девчонки виснут на шеях иностранных парней, словно они супруги, долгое время бывшие в разлуке.

— Ох, ты какая! — состроил Ильин добрую задорную рожицу, — Свобода, войне конец. Правда, разбредаться не стоит, всякие недобитки еще по лесам да фермам шляются. Этот твой хлопчик?

— Мой.

— Вот и бери того хлопчика и прямиком в город, оттуда на поезд и домой. Но сперва бумаги все справь. Для этого нужно подождать немного здесь, начальство разберется, выдаст справки. Вот так вот, моя хорошая.

«Разберется? В чем разберется начальство и как можно ждать — здесь?!»

Они шли жиденькой, растянувшейся на километр вереницей. Парни-французы, девушки со своими спутниками. Впереди Якоба и Вероники шла Татьяна-московская в обнимку с низеньким плотным мужчиной в клетчатой застиранной рубашке.

— А ты как думала? Одной тебе счастье? — оглянувшись, ни с того ни с сего произнесла она, — Мы уже пожениться решили, это мой Петя.

— Питер, — представился и мужчина, услышав свое имя.

Они шли по дороге к городу, обгоняемые грузовиками и автомобилями, и им было не страшно даже без документов, которых они не стали дожидаться. Впереди справа блестела река, ровная, спокойная, узкая, а Жак показывал на мост, идущий к замку, что краснел черепичной крышей вдали, на той стороне, и говорил, что они идут туда. Вике было спокойно и уютно под его сильной рукой, лежащей на ее плече.

— Слышали? — снова обернулась Татьяна, — Наши на заводы ездили.

— Да что ты? Взорвались?

— Заводы целы, только все тамошние начальники кончили самоубийством. Мне капитан рассказывал, они домой поехали к одному, к другому, к третьему дела-то принимать надо — а они все мертвые и дети их мертвые, и жены, и собаки их тоже мертвые с кошками. А этому говорю, ни бум-бум. Как я буду французский учить?

Вика перевела на немецкий язык слова Татьяны, а потом потихонечку замедлила шаг, чтобы отстать от нее. Ей хотелось, чтобы Жак строил свои представления о русских женщинах только в общении с ней.

Они подходили к мосту. Мост был железобетонный, с высокими перекрестиями балок и гранитными бордюрами. В начале его стояли двое русских солдат, они балагурили с Татьяной, та им что-то упорно доказывала. В это время мимо поста спокойно проходили другие люди, Вика уловила краем уха, проходя за спиной Тани, слова солдата:

— Ну, вот видите, он говорит, что вас не знает.

Солдат посмотрел через плечо Татьяны на Вику и ничего не сказал.

Они шли по мосту через зеленовато-голубую Эльбу, приближались к блок-посту американцев, и Вика не думала о том, в какой стороне была ее родина. Ее родина, ее дом, ее счастье было здесь с ней, Жак вышагивал по этому сверхпрочному мосту, и обоим им казалось, что последние испытания они пройдут, сойдя с этого моста на берег, бесконечный и счастливый.

— Hello, boys, where do you came from, who are you? (Привет, малыш, откуда ты, кто?)

Это приветливо звучало по-английски, Вика поняла смысл вопроса.

Большой капрал в светло-зеленой каске, с мощной челюстью и огромными руками попросил их остановиться. Впрочем, он останавливал и предыдущие пары. Вика и не думала, скрывать, кто она и почему идет на запад. Но Жак сильно сжал ее локоть, и она промолчала.

— Мы бельгийцы. Были в лагере. Сейчас идем домой. Нам нужно в Антверпен, — объяснил он по-английски.

Американец улыбнулся квадратной челюстью и показал пальцем на Вику:

— She can speak? (Она может говорить?)

— Ноу, — поспешил ответил Жак и сделал грустное лицо.

— Что ты ему сказал? — спросила Вика.

Грустное лицо пришлось сменить на гримаску разоблаченного лгунишки:

— Я ему сказал, что ты немая, — ответил Жак на ломанном немецком.

Вика так искренне засмеялась, что и капрал загрохотал до кашля, вытер глаза и показал вперед:

— Come, please. My boy, I old solder and I know that she — russian girls. (Проходите, пожалуйста. Мой мальчик, я старый солдат и я знаю, что она русская).

Жак переменился в лице и загородил Вику.

— Don't be afraid, — капрал покачал головой, а потом показал на свои глаза, — I look — she like you! Go on! And — be happy! (Не беспокойся, я вижу — она нравится тебе. Идите! И будьте счастливы!)

Часть третья

Коль обо мне тебе весть принесут,Скажут: «Изменник он! Родину предал»,Не верь…

Подвиг возвращения

(Семьдесят четвертый год, Россия)

Видеть хоть дым, от родных берегов вдалеке восходящий

— Так, женщина, у вас за постель «уплочено?» — в плоский проем купейной двери просунулась голова немолодой полной проводницы с огромным пучком на самом верху головы, на самой маковке, и проводница сама себе ответила, Ага. Уплочено. Кипяток вскипит, я вас покличу.

— Спасибо. Скажите, а когда Отрадокубанская?

— Скажу, все скажу, пока рано беспокоиться, — кивнула «двойная голова» и закрыла дверь.

— Вам Отрадокубанскую?

Напротив сидел пожилой мужчина с коричневой бородкой, верхние полки в это время года пустовали. Мужчина был похож на сушеный гриб, но глаза его горели светлой-светлой лазурью, от чего казалось, что старик — заколдованный молодец.

— Где-нибудь после Кантемировки подвалит народец, а потом всю ночь от Шахты до Ростова и там Тихорецк, Кропотный — не протолкнешься, — сказал мужчина, перехватив взгляд попутчицы, — шахтеры, железнодорожники, вот увидите.

— Я брала билет с трудом, — распевно произнесла женщина, — Никто в Москве в кассах не знал такую станцию. А сама — забыла.

— Я, выходит, с вами в один пункт еду. Вы не местная?

Она не знала, к чему относится вопрос собеседника, к Отрадокубанской или вообще к СССР. Акцент ее был едва ли заметен.

— Нет, но… — женщина загадочно покачала крупными кудряшками.

На вид ей было лет сорок, она была хоть и крупная, но не полная, а статная, и просматривалась в ней внутренняя решимость и твердость, и удивительно было, на что ей эта решимость, когда обстоятельств к тому нет особенных.

— Далеко ли там-то?

— Станица Темиргоевская, — ответила она.

Голос был у нее тягучий, очень высокий и звонкий, таким голосом хорошо казацкие песни петь.

— А вы не волнуйтесь, ложитеся спать, нам еще две сутки ехать. А точнее будет — ровно одну. Я-то сам раньше в Темиргоевской жил, до войны. Потом в райцентр перебрался.

Женщина рассмеялась забавным словам старичка, стала прибирать предметы на столике. Старик вышел в коридор, деловито похлопывая себя по опухшим карманам штанов в поисках папирос.

После возвращения из Бельгии Стас снова стал ухаживать за Неллей, как в первые месяцы их знакомства. Нелли жила у подруги, и Азарову приходилось сторожить ее то у подъезда дома, то у дверей «Шаболовки», где она работала редактором программ.