Черный Дракон - Денис Анатольевич Бушлатов

большим в империи черным рынком. Но даже я представить не могу, сколько бы выложили богатые коллекционеры за настоящую, не использованную стрелу Кассатора. Хватит на безбедную старость, — Блез загибает первый палец, а Коннор чувствует, как сдавливает горло, — на поддельные документы и все пошлины, — его собственный голос чуть дергается, — которые Кровавый Дедрик заломил за проезд в Теллону, где Орден никогда тебя не достанет. Но во всем этом плане все еще есть загадка. Рыцарями в Делориане становятся в восемнадцать, тебе же, если не ошибаюсь, уже двадцать. Выходит, в Ордене ты прослужил больше двух лет. Имей ты желание сбежать с самого начала — давно бы это сделал. Так что же, — он переходит на едва слышный шепот и склоняется так близко, что капля воды с его волос падает в дюйме от ноги Коннора, — сподвигло тебя на побег именно сейчас, сир кассатор?

Коннор опускает глаза на свои побелевшие костяшки и отставляет от себя бутылку раньше, чем она пойдет трещинами. Поставленная на пол не глядя, она задевает брошенный туда колчан, и на языке невольно вспыхивает горечь. Наверху, над палубой корабля, еще вовсю светит солнце, но в закутке трюма, где сидят они, словно уже наступила глубокая ночь. Неосознанно Коннор думает, что, пожалуй, это как нельзя кстати подходит урагану не выраженных чувств, не сказанных слов и постоянных опасений, что бушует внутри него самого. Он ругается сквозь зубы и вновь тянется к только убранному рому, но смятение и тупую боль в груди не глушат даже несколько богатырских глотков. Блез не торопит его, удивляя все сильнее и сильнее, лишь склоняет голову набок, внимательно следит за каждым движением, будто кот за добычей.

— Я в Истраде служил, — собственный голос звучит для Коннора чуждо в тишине, где даже пираты будто нарочно вдруг перестали ходить туда-сюда по палубе и скрипеть досками. — Это резервация в северных горах. Одна из строгих, держат в ней самых опасных — драконов, дагонов... и прочих. В таких им не позволяют общаться друг с другом, из камеры выпускают раз в месяц. И тот под прицелом трех луков, — он на мгновение поднимает глаза, но Блез все еще слушает его со всей внимательностью. — Одной из заключенных там была женщина, дракон наполовину. Одним взглядом могла закрутить огненный смерч и разнести небольшой город, если бы захотела. А она... — он сглатывает. — Хотела только ребенка своего повидать. Отец его сгинул давным-давно, а после ее смерти пацан угодил в приют при церкви. Мне с пятнадцати лет в голову вбивали, дескать, никаких человечьих чувств у них не остается кроме ненависти к живому, все в них помирает вместе с человеком, дальше только зверь кровожадный живет, — он останавливается и прочищает горло, когда собственный голос подводит, чуть изменяется. Выпитое будто устремляется вверх, заволакивает рассудок, развязывает язык. — Только херня это. Все они помнят и все чувствуют. Женщина та, даже когда схватили ее, сопротивляться и не подумала, мирно пошла с кассаторами. За два года ни с кем не пререкалась ни разу, просила только, чтобы позволили сына увидеть, пока командующий, ублюдок херов, не пообещал все устроить. А через неделю явился к ней с новостью, — Коннор морщится от воспоминаний. — Сыну ее как раз пятнадцать стукнуть должно было, вот он и приказал его на обучение в Цитадель сослать. Меня там не было, когда все случилось. Кто был говорили, смеха сдержать не мог, пока обещал матери, что три года ей ждать осталось — и явится к ней сын надзирателем, — он вновь замолкает и прикрывает глаза, возрождая перед глазами картину всего случившегося. Когда он продолжает рассказ, голос предательски дергается, никак не желая прийти в норму. — Нам еще в Цитадели в голову вбивали: если абаддон надзирателя убил, то и себе смертный приговор подписал. Я... Я этого не хотел... Дали сигнал тревоги, и я там первым оказался, не знал еще ничего. Вбежал, когда она уже из камеры выходила. Она... Сдаться мне хотела, руки сама подняла... Но приказ...

Коннор сжимает руку в кулак и глубоко вдыхает. Физическая боль чуть отрезвляет, а впервые рассказанное кому-то тяжелыми камнями скатывается с плеч, пусть он все ещё и не может заставить себя вновь взглянуть на наемника. В ночь после случившегося, уткнувшись лицом во влажную подушку в темноте казармы, он клятвенно обещал себе больше никогда не обращать оружия против невинного. А через неделю тщательного планирования сбежал из резервации, выкрав одну стрелу из кабинета командующего, пустовавшего до прибытия из Цитадели приказа о новом назначении.

Коннор глубоко вздыхает еще раз, стремясь унять небольшую дрожь, и отпивает из бутылки, уже опустевшей ровно на половину. Ему трудно понять, действительно ли усиливается качка на море, или это ром окончательно ударяет ему в голову. Все начинает плыть перед глазами, когда сидящий напротив Блез ерзает на неудобном ящике и вновь привлекает к себе его внимание:

— Ты везучий говнюк, вне сомнений. Но знаешь, что в тебе удивило меня с самого начала?

— Ну?

— Легкость, с которой ты зарыл свой шанс, — безжалостно продолжает наемник и Коннор невольно вздрагивает от его слов. — Ты был в Гренне, мог за считанные дни продать стрелу и улизнуть от Ордена в Ферран, а оттуда... — он с неприязнью заминается, вынужденный договорить начатое, будто сама мысль об отделении родного города от остальной страны никак не уложилась в его голове за все прошедшие годы, — Теллону. Знаю умельцев, что делают фальшивые документы на проезд за час, если расщедриться на плату. Но нет, — Коннор наконец встречается с ним взглядом и замирает, будто завороженный, — ты бросил все, что складывалось столь удачно, как только повстречал сира...

— Все, хватит, — грубо перебивает Коннор. Наваждение вмиг спадает с него, а в животе начинает холодеть. — Хватит с тебя откровений. Мы с тобой не друзья.

— Я не прошу рассказов, — спокойно возражает наемник, — только говорю о том, что заметил бы и слепой.

Он оглядывает Коннора, с отвратительной тщательностью выискивая реакцию на свои слова, прежде чем продолжает:

— Ты угодил в западню вместе с девчонкой. Был ли у тебя хоть один шанс спастись, кроме стрелы? А ты даже не потянулся к ней, она ведь была твоим пропуском прочь из империи. Но стоило этому ублюдку напасть на сира, и ты забыл об этом. Пожертвовал своей свободой не ради себя или девчонки, а ради безмозглого дружка,