Чётки - Голиб Саидов

Мы всё равно поднимемся с колен!»

Странно, но ко мне Оля, почему-то, более чем благосклонна. Вероятно, это объясняется тем, что оба мы одногодки, оба неравнодушны к неприличным и скабрёзным анекдотам, оба любим юмор и склонны ко всякого рода приколам.

Отличие состоит в том, что Оля без устали может говорить сколь угодно. Я уже давно смирился с этим, а потому воспринимаю её болтовню, как некий производственный фон, помогающий мне в работе. Иногда, забывшись, она делится со мною своими впечатлениями:

– Еду я, значит, сейчас в маршрутке. А водила – этот, как его… ну, в общем, черножопый…

– Ну да, мой земляк, короче – уточняю я.

На какую-то долю секунды она вдруг перестаёт тараторить, уставившись на меня, а затем выдаёт:

– Да брось на #уй: какой ты черножопый? Ты – наш.

Я пытаюсь воспринять это как комплимент…

Наш небольшой маленький коллектив состоит максимум из пятнадцати человек. И почти все – разных национальностей.

Ближе к концу рабочего дня мы начинаем расслабляться. Сейчас начальство уедет и… В общем, я бегу в ближайший магазинчик.

Возвращаюсь обратно и уже на подступах к кухне слышу, как бедная Оля отчаянно «обороняется», защищая русских. На самом деле, все обычно молчат, стараясь не ввязываться в эту дурацкую и бесполезную перепалку. Но «сегодня» она, похоже, уже сильно «достала», потому как на неё накинулись даже «свои» – Ира с Ларисой – «чистокровные» славянки. Это ещё более злит Олю, и она с удвоенной энергией набрасывается на подруг, разъясняя им проблему жилищного вопроса:

– Понаехали тут всякие чурки и хачики, всё скупают, вот и не хватает простому русскому человеку жилья!

И, как бы ища поддержки, бросает умоляющий взгляд на пожилую и худощавую мойщицу:

– Броня, ну хотя бы, ты скажи этим сукам: я права?!

– Да пошла ты на #уй: я сама – татарка…

Тут уже никто не выдерживает, и мы все укатываемся со смеху. Причём, Оля – больше всех.

Поймав заминку, быстро разливаю «по первой» и, подняв стопку, произношу тост:

– Ну! За русских!

Бусинка пятьдесят четвёртая – Сибирская соната

Виноград. Бухара, 2013 г. Фото автора.

Неравный брак понять ещё можно, в то время, как – неразумный…

Сельского товарища из узбекской глубинки судьба-злодейка забросила за несколько тысяч километров от родного порога. Аж, в самый Иркутск. То ли, служить ему довелось там, то ли, ещё по неизвестно какой причине, но угораздило его, жениться на самой что ни на есть коренной молочной сибирячке, и, обзаведясь потомством, навсегда «бросить свой якорь» среди таёжных лесов.

Однако, ностальгия, как известно, штука весьма коварная и довольно часто – болезненная. Особенно, когда тебя окружает всё чужое: и язык, который так и не удалось освоить до конца, и люди, со своими странными обычаями, другим укладом жизни, и уж, тем более, сама природа.

Прожив в этих краях с десяток лет, Садриддин так и не сумел свыкнуться ни с людьми, ни с тайгой.

Единственной ниточкой – лучиком света в тёмном царстве, связывавшим его с родным домом, – являлись две затёртые кассеты с записями любимых узбекских музыкантов-исполнителей – классиков советского Востока. Всякий раз, по окончании рабочего дня, Садриддин уединялся в маленьком сарайчике, расположенном недалеко от дома, где, включив на «полную катушку» старенький магнитофон, лил горькие слезы, предаваясь воспоминаниям былой молодости и оплакивая свою горькую участь.

Как это ни странно, но русские песни также, порой, находили своё место в разборчивом репертуаре страдальца. Например, песни В. Добрынина.

– …Не сыпь мне соль на рану, она ещё боли-и-т! – подвывал он в такт певцу и композитору, растягивая на восточный манер концовку куплета известной песни.

В такие минуты, Людмила – жена Садриддина – готова была его задушить. Однако, хорошо изучив характер своего (в общем-то, кроткого) благоверного, в самый последний момент, благоразумно удерживала себя от праведного гнева, стараясь переключиться и занять себя какой-либо работой по хозяйству.

Любви, как таковой, давно уже меж ними не было. Да и была ли она вообще? Трудно сказать. Так, какая-то непонятная привязанность и… некая жалость, непонятно – к чему или кому. И ещё, наверное, человеческий долг. По отношению к семье, к детям. Тот самый, что по обыкновению принят во многих чрезвычайно простых семьях.

Энергичная и бойкая по натуре Людмила, с ранних лет привыкшая к физическому труду и не избалованная чудесами современной техники, довольно быстро справлялась с домашними делами.

Наконец, наладив ужин и накрыв на стол, оборачивалась в сторону сарая:

– Сашка! – зычным голосом звала она своего супруга. – Ну, хватить уже скулить! Иди, давай: ужин стынет!

Садриддин неожиданно вздрагивал, заслышав её голос, «опускался на землю» и нехотя плёлся к дому…

Неизвестно, сколь долго ещё продолжалось бы это установившееся течение серых будней, если бы, в один из дней, тишину их дома не нарушил рокот старого КамАЗа, с узбекскими номерами на борту. Вначале, Садриддин не поверил своим глазам, сочтя за галлюцинацию столь знакомое до боли сочетание букв. Но, когда машина остановилась буквально в трёх шагах от него, и из кабины соскочил на землю «шоколадный» шофёр в тюбетейке, он от волнения потерял дар речи, застыв, словно статуя, на месте.

Очередной рейс моих братьев лежал через Иркутск. Волею случая, на короткое время им доведётся задержаться и быть гостями Садриддина и его жены.

Излишне, наверное, говорить о том, как обрадовался этой случайной встрече хозяин дома. Приезд моих братьев, явился для него таким же чудом, каким, в своё время, для Робинзона показался корабль с англичанами на борту, приставший к необитаемому острову. Он преданно смотрел в глаза своим «спасителям» и заворожено внимал узбекской речи, в упоении раскачиваясь из стороны в сторону и сладостно причмокивая языком.

В первую очередь, Садриддин счёл необходимым поинтересоваться – есть ли у земляков какие-либо новые кассеты и, получив утвердительный ответ, обезумел от счастья. Затем, выяснив, что гости вынуждены задержаться на неделю, уговорил их поселиться у себя. На радостях, он в первый же день закатил праздничный ужин, на котором и познакомил своих сородичей со всем своим семейством.

Его верная «Пятница» также была искренне рада друзьям мужа, видя, как тот ожил и преобразился: в последний раз улыбку на лице своего Сашки она видела в тот день, когда они поженились.

В гостях Людмиле импонировало всё: и скромность, и деликатность, и удивительная образованность, столь несвойственная её мужу. Но более всего, её покорил их добродушный юмор, который выражался в подтрунивании над новоиспечённым «сибиряком», сопровождающий тонкими ироническими намёками. Последнее обстоятельство настолько расположило хозяйку, что уже буквально через час небольшим, не осталось и следа от сдержанных жестов и былой скованности. В лице таких же, как и её собственный муж, восточных людей, она обрела столь необходимую ей моральную поддержку и была безумно рада судьбе за то, что та послала ей таких благодарных слушателей. Наконец, она могла выплеснуть им свою наболевшую душу, которую уж, кто-кто, а они поймут.