Лондонцы - Маргарет Пембертон

Забытый атлас лежал раскрытым у него на коленях. Со стороны Вулиджа или Гринвича доносились ужасающие звуки взрывов авиабомб, железные стенки убежища вибрировали, наполняя сердце тоской. Глухо ухали пушки на пустоши, от их выстрелов закладывало уши. Гектор заскулил и плотнее прижался к ногам Кейт. Она успокаивающе погладила его по спине.

У Леона от нахлынувших чувств к горлу подкатил комок: ему вспомнилось, как очень давно женщина с такими же ласковыми глазами отложила вязанье и протянула руку, чтобы утешить его самого. Ему тогда было всего три года. А едва Леону исполнилось четыре, как ее не стало: она скончалась от сердечного приступа на улице, прижимая к груди буханку свежего хлеба и букет цветов.

Он стер эти мучительные воспоминания, тряхнув головой, как делал это уже двадцать три года, и вместо этого стал представлять, как хорошо ему было слушать, сидя возле ее ног, сказки и песенки, как интересно воображать картинки, оживавшие на раскаленных угольях камина, напротив которого мама шила или вышивала. Она вспоминалась ему ласковой и спокойной, никогда не повышающей голоса, хотя была сильной и волевой женщиной. Ведь будь она иной, она бы не вышла за темнокожего моряка, который был на пятнадцать лет ее старше. В 1912 году, когда это случилось, смешанный брак рассматривался в Англии как нечто противоестественное, как бесстыдный вызов природе и нравственности. Даже много позднее, в тридцатые годы, на смешанные супружеские пары смотрели с удивлением и брезгливостью. Леону оставалось лишь догадываться, скольким насмешкам и оскорблениям подверглась его мама. Обыкновенная школьная учительница, выросшая в семье со средним достатком, вдруг вышла за негра, моряка с далекого острова Барбадос, в чьих жилах бурлила кровь чернокожих рабов.

Гул самолетных моторов и взрывы становились все громче. Лицо Кейт посерело, но она продолжала вязать. Леон осторожно дотронулся до ее колена и, перекрывая голосом шум, крикнул:

— Все будет хорошо! Пока бомбят Сити. Но люди отсиживаются в бомбоубежищах, так что много жертв не будет. Спасибо изобретателю убежища — Андерсону! Он спас жизни многих деловых людей!

Она улыбнулась и покраснела, устыдившись, что ей не приходило в голову беспокоиться за судьбу бизнесменов из деловой части города. Несколько смутило ее и то, как именно Леон привлек ее внимание.

Он же принял румянец на ее бледных щеках за негодование и, мысленно обозвав себя болваном, вернулся к изучению атласа. Однако двусмысленный жест, допущенный им абсолютно случайно, без задней мысли, продолжал его беспокоить. Как он посмел дотронуться до ее колена после всех предосторожностей, предпринятых с момента поселения в доме Кейт, чтобы не вызвать у нее ни тени сомнений в его благонадежности? Все это время он тщательно подбирал слова и контролировал свое поведение, боясь обидеть или напугать ее, и вот теперь все его усилия пошли насмарку.

Леон удрученно вздохнул и вновь стал думать о своих родителях. Действительно, со стороны они казались довольно необычной супружеской парой. Отец родился в 1864 году, за год до того, как в Соединенных Штатах Америки официально отменили рабство. Он был чернокожим и открыто этим гордился.

Леон невольно ухмыльнулся: мама настаивала, чтобы ее сын обязательно посещал воскресную школу. Он был послушным ребенком и продолжал ходить туда, даже когда мамы не стало. Ходил до тех пор, пока не умер отец, оставив восьмилетним сиротой. В одной из книжек, полученных на занятиях в воскресной школе, Леон впервые увидел снимки африканских вождей: обнаженные, с боевой раскраской на лицах, на фоне своих воинов, вооруженных копьями, они выглядели великолепно.

Но помимо наготы и восхитительно-дикого великолепия, эти люди поразили маленького Леона своей схожестью с отцом. И тогда ему впервые пришло в голову, что в темнокожих есть нечто особенное и возбуждающее. В облике его отца это всегда присутствовало. После того как на Леона снизошло это откровение, он перестал обижаться на расистские выпады в школе и на спортивных площадках. А тех, кто себе их позволял, жалел, считая убогими недоумками. У них ведь не было необыкновенного, как у него, отца, похожего на великолепного вождя африканских воинов.

Кошмарная бомбардировка внезапно прекратилась, скорее всего ненадолго. Кейт прервала его размышления:

— Как вы думаете, это на сегодня все? Может, рискнем выглянуть наружу?

Леон не был уверен, что налет не повторится, но знал, что многие люди панически боятся долго находиться под землей, не имея возможности узнать, что творится наверху.

— По-моему, вполне можно немного подышать свежим воздухом, — ответил он, тоже изрядно подустав от сидения в убежище. Если бы не тревога за Кейт, он бы вообще не спускался сюда, а предпочел бы какое-нибудь полезное действие.

Когда она поднималась по лестнице, он даже не решился предложить ей опереться на его руку. Но это не мешало ему быть готовым в любой момент прийти к ней на помощь, если она поскользнется или подвернет ногу.

— Боже мой! — прошептала Кейт, ступив на садовую дорожку. — Взгляните на небо, Леон! Такое впечатление, что оно сочится кровью.

Вокруг все алело от пожаров. Огонь неистовствовал повсюду, куда бы ни обращали они изумленные взоры. От густого, как туман, дыма першило в горле, в воздухе летали хлопья пепла. На глаза Кейт навернулись слезы.

— Может, пройдем на пустошь и посмотрим на город оттуда? — дрогнувшим голосом спросила она. — С нее тоже все очень хорошо видно, не хуже, чем из парка.

По небу, заляпанному кровавыми пятнами, заметались лучи прожекторов. Леон чуть помолчал, задумавшись.

— Нет, Кейт! Мы туда не пойдем. Боюсь, наши испытания еще не закончились.

Не успел он произнести эти слова, как их справедливость подтвердил грозный рокот новой волны немецких самолетов. В следующий же миг принялись беспорядочно палить зенитные орудия и пулеметы — их снаряды и пули редко попадали в цель, но успокаивали тех, кто слышал стрельбу, вселяя в них слабую надежду на отмщение.

— Нам лучше спуститься в убежище, — встревожено сказал Леон. — Сходим на пустошь, когда прозвучит сигнал отбоя.

Скрестив пальцы, Кейт кивнула, отчаянно взывая к Богу в мольбе сохранить собор Святого Павла.

— От деловой части Лондона остались руины, — спустя шесть часов горестно сообщила Гарриетта Годфри, когда угощала ее чаем. — Это была самая страшная ночь за всю войну. Творилось нечто невообразимое и неописуемое.

— Мы видели всю эту кошмарную картину, — тихо сказал Леон. — Это настоящий ад.

— Да, иначе такой ужас и не назовешь, — с горечью согласилась с ним Гарриетта. Она дежурила всю ночь и дьявольски устала. — Одному Богу известно, когда удастся справиться с огнем. Пожарные делают все, что от них зависит, но им не хватает воды: повреждены все водопроводы и колодцы.