Солдаты мира - Борис Леонов

Юргин помолчал, потом вздохнул:

— Спокойной вам ночи… Хорошо-то сегодня как — уходить домой не хочется! Дождичка бы еще… А с Ермаковым что ж? Лейтенанты нынче, если который не ленится, на взводах не засиживаются. Пусть вот и его взвод покажет себя на осенней проверке. И вакансию ему далеко искать не надо.

— Неужто Ордынцев?..

— Возможно, он…

— А ваше слово, Андрей Андреевич?

— Мое слово будет. Завтра же поговорю со Степаняном. Нельзя под одну гребенку стричь всех: иной в тридцать лет развалина, а Ордынцев еще даст фору кое-кому из юношей. Вот считают его недалеким человеком, а чуть что — к Ордынцеву же и бегут за справками да советами. Где еще найдешь ротного с таким опытом? — Помолчав, спокойнее продолжал: — Плохо, если бы все на Ордынцева походили, но и без Ордынцевых нет армии. Пороха не выдумают, нет, но положенное и предписанное исполнят до конца. Разве мало?

— Два толковых командира в одной роте… — задумчиво произнес начальник штаба. — И чего бы им не сработаться? Как в той пословице: два медведя в одной берлоге…

— Мы не в берлоге, — сухо прервал Юргин. — Мы в армии. И я прошу вас при случае напомнить тому же Ермакову, что начинается армия с дисциплины. В обход командира здесь ничего не делается. Если он станет забывать это, однажды такую беду наживет, что ни я, ни вы, ни сам командующий его не вытащат. Ну все, спать пора. Ваш любимчик небось уж десятый сон досматривает, а тут ломай из-за него голову.

Ни десятого, ни первого сна Ермаков в тот час еще не видел. Он возвращался домой пешком, плохо отдавая себе отчет в том, что произошло в его жизни после того, как нажал кнопку звонка у дверей Полины.

…Тот же взгляд, радостный и удивленный, какой запомнился ему в последний момент на автобусной остановке, и прижатая к груди рука.

— Ты?..

— Я забыл, — сказал он, — забыл тебе сообщить, что еду на отборочные. И боюсь без твоего подарка… Видишь, становлюсь суеверным, как настоящий спортсмен.

(На тех состязаниях он так старался, что рукав футболки лопнул по шву, и Полина взяла ее починить.)

— Ой, что же ты за порогом? — спохватилась девушка. — Входи. Господи, вот уж не ждала сегодня, хоть бы приготовилась. — И, закрыв за ним дверь, смущенно добавила: — Соседи у меня любопытные.

Она провела его через полутемный коридор в комнатку с горящей настольной лампой, с узким диваном у стены, с такой же узкой, тщательно застеленной кроватью, стала торопливо убирать со стола бумаги.

— Второй день над докладом мучаюсь, — говорила, словно оправдывалась. — Профсоюзное собрание… Опять брак, жалобы, а люди у нас в большинстве пожилые, мне их как-то и ругать совестно, и обижаются некоторые. Приходится выбирать слова. А в докладе особенно — при всем народе говорить буду.

Ермаков смотрел на ее тоненькие ключицы в разрезе платья, и снова нежность охватывала его. Было ему и чуточку неловко, и непривычно спокойно, и уютно, как дома.

—…Вчера сделала одной мастерице замечание, а она мне: «Ты, дочка, с мое потрудись, потом учи…» Это начальнице своей — «дочка»! Хорошо вам, военным.

«А что, если вправду — возьму и останусь навсегда?.. Если оставит… Нет, брат, все не так просто… Тебе, Ермаков, даже и до утра в гостях нельзя засидеться, потому что не предупредил ты ни командира, ни посыльного, где искать тебя на случай общего сбора… Да и в том ли только дело?! Зачем все это?.. И почему уходить не хочется?..»

— Чем же я буду угощать тебя? — Полина стояла перед ним по-прежнему немножко растерянная. — Правда, магазин рядом, ты подожди, я мигом.

— Ничего не надо. Я слово дал победить и теперь на железном режиме.

Он встал.

— Уже уходишь?

Потупившись, Полина подошла к гардеробу, достала аккуратный сверток, подала молча.

Ермаков вышел в коридор, потоптался, чувствуя потребность сказать еще что-то, вернулся в комнату. В светильнике словно убавилось света, и на белизне стен лежали синеватые тени, сгущаясь в углах и у пола. Полина сидела на стуле посреди комнаты, положив руки на обнаженные коленки, и, когда глянула на него, он прочел в больших, темных от неяркого света глазах ее упрек, испуг и покорность. Он приблизился. Она подняла лицо, смотрела, как будто не понимая, зачем он вернулся.

Он обнял ее, и незнакомое, обезоруживающее изумление охватило его: лицо женщины, запрокинутое, застывшее, с закрытыми глазами, было незнакомо, он не понимал, почему она не оттолкнет его, не скажет слова…

Сколько длился этот сон, он не знал, а когда пробудился, стоял на коленях, а в ее колени уткнулся лицом, чувствуя себя таким маленьким…

Легкая рука легла на его волосы, стала гладить и перебирать их.

— Ну что ты? — произнесла наконец Полина шепотом. — Ты ни в чем не виноват… Это я виновата. Я не знала, кто ты. А ты — мальчик. И мальчик хочет казаться мужчиной… Ты еще долго будешь мальчиком. И будешь счастливым. Только с другой… Которая теперь еще только девчонка… И чтобы ты был счастливым, у нас с тобой ничего-ничего не случится.

— Мы поженимся, Поля, — сказал он, не отрывая лица от ее коленей. — Мы сегодня, сейчас пойдем в загс.

— Сегодня поздно. — Он почувствовал, что она улыбается. — И вообще в загс тебе рано. И я тебе не нужна, и любая другая пока не нужна. Тебе нужны только твои танки. Я это давно чувствовала, а теперь поняла.

— Мне нужна ты.

— Наверное… сейчас. А завтра ты меня возненавидишь. Так не хочу.

— Я буду любить тебя всегда-всегда, — повторял он, вдруг охваченный неожиданной горячкой.

— Тебе кажется. Я знаю… У меня был парень. Похожий на твоего друга Линева. Часами говорил мне о любви, но потом я узнала, что он то же самое говорил многим. Мы вместе учились… Никто, наверное, чаще его не рассуждал о призвании и верности своему делу, а получил диплом и устроился на доходное место в другом ведомстве. Даже женился потом с выгодой, но это не важно для тебя… Год я ходила сама не своя. Ненавижу комплиментщиков и краснобаев! На тебя и обратила внимание, потому что ершистым показался. А потом увидела рядом с твоим дружком — сразу поняла: ты действительно другой. — Она опять погладила его волосы и засмеялась: — В общем, вторая любовь — по контрасту… Отца вспомнила, ты на него чем-то похож. Говорят, был однолюбом, не в пример дочери… Будь осторожен, Тима, и среди нашей сестры знаешь какие попадаются! Душу высушит, никакое дело на ум не пойдет… Не хочу я тебя связывать обещаниями. Ты ведь и не подозреваешь, конечно, а я старше тебя на целых пять лет. Подумай обо всем… Мы ведь не в последний раз видимся, да?

Он поднял голову, не понимая, зачем она рассказала ему свою историю и вообще зачем все слова, если он решил, если он готов сделать так, как сказал…

— Когда бы ни пришел, буду рада. Только вот боюсь. Нет, не за себя… Привяжешься ко мне, и что тогда?..

— О чем ты, Полина?

— Хорошо, не буду, все пройдет, скоро…

Она усадила-таки его за стол, и весь вечер он был послушен, как ребенок…

Теперь, когда возвращался домой, полная луна над городком казалась тревожно-багровой. Она вроде бы усмехалась, желая напомнить, что видела такое, в сравнении с чем заботы и душевные неурядицы одного человека — будто пылинка в урагане. «Все-то ты видишь, а ничего не понимаешь, глупень круглая…»

Но что же было у Полины с тем, первым? И этот летчик, который пишет ей письма… Сегодня, за чаем, она снова вспомнила о нем, как будто даже с сожалением: «Он, кажется, все-таки настоящий. Его бы мне полюбить — так нет, тебя встретила…»

Уж не ревнует ли Тимофей Ермаков?..

Под утро Ермакову приснилась гроза. Во всю протяженность великих гор — от синего океана до синего моря, от зеленой тайги до желтой пустыни ломались красные молнии, кипели черные тучи и падали по скалистым кручам каменные лавины. Лишь над верблюжьими путями полупустынных плоскогорий и узких впадин, похожих на гигантские горные ворота, загадочно и безмолвно сияла красноватая луна. Сотворенные самой природой ворота в горах уводили в прошлое континента, и оно бродило на сгинувших тропах дикими лунными тенями, шелестело сухой верблюжьей колючкой.

Пыль застилала красноватое светило. Свирепые воины с лицами, похожими на медные маски, одетые в доспехи из бычьих шкур, гортанными криками погоняли своих мохнатых лошадей. Зеленые богатые страны открывались за северными склонами, а желудки всадников тощи, а сумы пусты, а кони досыта не поены и не кормлены. Всадники спешили, тучами серой саранчи рассеиваясь по цветущему краю, и труды веков исчезали с лица земли за несколько дней: вытоптанные хлебные поля и виноградники… вырубленные для костров фруктовые сады… сожженные селения… разрушенные города и разграбленные караван-сараи… ободранные дворцы, в которых был воплощен гений великих мастеров… и мертвецы, мертвецы… Завоеватели ненавидели все чужое, они не оставляли камня на камне от целых государств…