Квинт Лициний 2 - Аноним Oxygen

"Для любой вершины Х многогранника и для любого либо , либо . Для любой допустимой точки и ."

Потом, дойдя до низа страницы, я вытащу закладку, бережно разложу листы и ручкой аккуратно заполню оставленные пропуски специальными символами, придав фразам осмысленность.

От чемоданчика "Эрики" тянет кожзамом, от самой машинки - металлом, свежей копиркой, краской от ленты, и где-то на грани восприятия в эту симфонию вплетается едва уловимая меловая нота корректора.

Щелк-щелк! Стук-стук! Дррр... Дзынь!

Сегодня я выхожу из тени. Даже выпрыгиваю, являя необычного себя миру.

Да, готов не идеально. Но пока письмо дойдет, пока академик его прочтет, пока осмыслит... Пока обратно письмо полетит, да пока я еще раз на него отвечу... В общем, еще с месяц у меня до личного контакта есть. А, если я правильно все рассчитал, то к концу января уже наберу необходимую форму для встречи лицом к лицу с профессионалом высочайшего уровня.

А сейчас - могу заслужено гордиться.

Да, я переваривал чужие знания и понимания. Чужие. Но как, даже это, было непросто! Давящее ощущение огромной темной области незнания впереди. Многомесячный ее штурм, на когтях и зубах. Стирка, тайком от родителей, носовых платков... Наградой - порывы восторга, когда тебе внезапно открылась очередная, невидимая ранее скрепа мирозданья. И тогда искренне выдыхается: "как прекрасен этот мир!", и тело гудит от радости тугой струной.

Но даже и не это добытое понимание главное. Оно осталось бы мертвым грузом, не умей я им оперировать. В математике важно интуитивное умение уловить порядок, в котором должны быть расположены элементы, необходимые для доказательства. И - да! Эта интуиция у меня теперь есть. Наработал. Развил. Смог.

"Система Ах= может быть разбита на Авхв + А х = , где хв - вектор, составленный из положительных компонент х".

Моя мысль летит вперед, вспарывая темноту, словно солнечный скальпель.

Щелк-щелк! Стук-стук! Дррр... Дзынь!

Хорошо.

Понедельник, 26 декабря 1977 года, полдень

Москва, площадь Дзержинского.

Главный контрразведчик страны заканчивал год предельно вымотанным, но крайне довольным. Пожалуй, даже, счастливым, ибо отчетливо понимал, что происходящее сейчас - пик его профессиональной карьеры, то, о чем будут писать в учебниках. Потом, когда выйдет срок. А для дел такого масштаба и срок должен быть соответствующим - лет этак через сто или, даже, двести.

Иванову, теперь это Григоренко стало отчетливо ясно, чудодейственным образом удалось практически невероятное - глубоко вскрыть разведсети основного противника, и с весны на Второе Главное обрушился девятый вал неотложных задач. Московская часть Управления уже полгода пахала в режиме особого периода: без отпусков и почти без выходных, с раскладушками в комнатах, клубами сизого дыма в кабинетах и круглосуточно работающей столовой.

Но оно того стоило. Многочисленные, копившиеся годами, а, иногда, и десятилетиями, каналы утечки информации взяты под контроль, где-то явно, а где-то и исподволь, оставляя пока предателям иллюзию свободы. Теперь по этим каналам противнику качается хорошо оркестрованная правда.

Правда, правда и почти ничего, кроме правды - нет в этой незримой войне более убойного оружия, чем с умом подобранная правда, способная выдержать многократную перепроверку.

О, это не просто - нарисовать противнику правдивую и непротиворечивую картину мира, отличающуюся от реальной, и чтоб он в нее поверил. Обмануть не в деталях, а концептуально. Это - высший класс контрразведки - не просто найти предателя, а суметь заставить его сторицей отработать нанесенный ущерб.

Но чем дольше шла эта развертывающаяся прямо с колес колоссальная стратегическая игра, тем сложнее становилось сохранить ее целостность и незасвеченость. Поэтому, сбросив текучку по уже выявленным агентам своим замам, сам Григоренко сконцентрировался на парировании возможных угроз. С тем он сейчас и шел к шефу на еженедельный доклад.

Секретарь Ю-Вэ сказал "можно", и Григоренко зашел в просторный кабинет, привычно скользнув взглядом по стенам, обшитыми по кремлевской моде дубовыми панелями. Андропов был не один, с Ивановым, и это Григория Федоровича порадовало: он спинным мозгом чувствовал, что один из двух вопросов его предстоящего доклада может быть связан с той контрразведывательной операцией, что Центр вел в Ленинграде поверх его головы.

- Хочу доложить по двум вопросам, Юрий Владимирович, - начал он, обстоятельно расположившись за столом. - Получены первые результаты расследования по так называемой утечки через иранское посольство...

- Так называемой? - Андропов удивленно наклонил вперед голову, словно собираясь бодаться.

- Да, - твердо сказал Григоренко, - именно что так называемой.

- Так, - жестко сказал Андропов, - работаем.

- Юрий Владимирович, сначала мы сравнили содержание сообщения, полученного нами из Тегерана агентурным путем, с досье, переданным Наим Даудом. Вывод первый: документ из Тегерана и протоколы допросов участников заговора совпадают в целом и близки в деталях. Далее мы сравнили эти документы с докладами наших резидентур из Кабула по линии Первого Главного и ГРУ. Вот тут - небо и земля. Вывод второй: никто в Москве, никакие мифические "офицеры первого главного управления" даже близко не располагали таким объемом информации относительно замыслов Хальк.

- Вот так вот, значит... - Андропов задумчиво выбил пальцами дробь. - Фальшивка?

- Да, - согласился Григоренко, - пока, конечно, категорично это утверждать нельзя, будем все перепроверять, но сейчас все выглядит так, будто нам подсунули грубую фальшивку, призванную замаскировать настоящие источники информации о заговоре Халька. Скорее всего, эта так называемая "утечка" была создана уже после разгрома Хальк, на основании тех же протоколов допросов. Возможная цель: вывести из-под удара того, кто слил Дауду информацию о заговоре Халька. И, хочу сказать, этой фальшивкой они нам сильно польстили, - он кривовато усмехнулся, - мы вроде как были прямо-таки сверхинформированы об этих планах, знали все до мельчайших подробностей.

Авторучка, которую до того бездумно вертел в руках Иванов, внезапно выскользнула у него из пальцев и с грохотом покатилась по столу. Григоренко посмотрел на него с легким интересом.

- Прошу прощения, - повинился Иванов, - отвлекся. Очень... очень интересно выходит, - и он многозначительно посмотрел на Андропова.

Тот нахмурился, словно и ему в голову внезапно пришла неприятная мысль.

- Григорий Федорович, - подался он вперед, - это уже окончательное заключение? О том, что мы обладали лишь малой частью информации, содержащейся в документе из Тегерана?