Приключения среди птиц - Уильям Генри Хадсон

тисов – всё это крепко спутано ежевичником, дроком и диким ломоносом. Растительность эта обильно выгоняется холмами и постоянно объедается и угнетается овцами: убери овец – и за несколько лет (я сам был свидетелем тому) такой холм практически с ног до головы покроется чащобой, которая, надо полагать, и будет его изначальным природным одеянием. Резонно предположить, что в самые древние времена, как и в более позднюю эпоху неолита, когда человек приручил животных и занялся сельским хозяйством, между меловыми холмами и низинами, в то время покрытыми густым лесом с волками и прочим хищным зверьем, наши предки выбрали холмы. Что неудивительно, ведь скудную почву, на которой способны расти лишь низкорослые деревья, намного легче расчистить под делянку или площадку для выпаса скота. К тому же на холмах гораздо проще защитить себя и свои владения от врагов – клыкастых или не менее кровожадных двуногих соседей. Что правда, на высотах нет воды, но с открытием и внедрением пруда для росы – этого плода неизвестного гения верхнего каменного века – жителям холмов удалось решить проблему зависимости от родников и рек. Позже, когда страна была полностью заселена и жизнь стала более оседлой, люди холмов, должно быть, мигрировали вниз, где почвы плодороднее и травы сочнее. Опустевшие холмы, превратившись в вотчину охотников и пастухов, с течением столетий всё более приобретали вид овечьих пастбищ, поскольку овца, как давно замечено, преобразует характер местности в соответствии со своими привычками. Таким образом, облик даунсов, каким мы его знаем, сформирован и поддерживается именно овцой – тысячеротым щиплющим созданием, равняющим разнотравно-злаковый покров под одну короткую гребенку и в зародыше уничтожающим любые древесные начинания. И как же она хороша – эта беспредельная, раскинувшаяся до самого горизонта бледно-зеленая морская ширь, это собранное в увалы подножие необъятного неба; и какое это редчайшее из позволенных смертным наслаждений – ступать ее пружинящим благоуханным дерном!

Мысль о рощице на вершине высокого и лысого мелового холма как о чем-то внешне благородном и полезном в качестве отовсюду заметного ориентира пришла в голову первого ее носителя (некоего местного землевладельца) относительно недавно, осмелюсь предположить, что случилось это не ранее второй половины XVIII века. Так появились всем нам знакомые вехи клампов, хотя поначалу, должно быть, все неодобрительно покачали головами: в идее приправить гладкие, округлые, бледно-зеленые даунсы высокими и темными силуэтами из совершенно иного мира трудно было увидеть что-то кроме дисгармонии. То ли наши представления о гармонии неверны, то ли за долгие годы созерцания глаз свыкся с этим узором рук человеческих, но то, что обещало коробить зрение, сегодня выглядит даже симпатичным. Есть в этом и заслуга образного мышления – я заметил, что мои самые любимые клампы по форме напоминают святилища. Я, хоть убей, равнодушен к знаменитой роще Чанстонбери-Ринг в Саут-Даунсах – разношерстной и густой массе деревьев, а вот рощица сосен, чьи отстоящие друг от друга стволы напоминают колонны, подпирающие густые темные кроны, доставляет мне острейшее зрительное наслаждение. А иногда образ древесного венца становится настолько весомым, что холм под ним начинает казаться лишь огромным курганом, который человек насыпал, чтобы построить (читай: посадить) на нем свой храм. Особенно поразительный эффект дает сочетание невысокого округлого холма с рощей старых исполинов, как в Бедбери-Ринг, в Дорсете, где впечатление еще более усиливают древние земляные валы, взявшие рощу в несколько огромных вложенных друг в друга колец. А значит, чтобы быть величественным, древесному святилищу вовсе не обязательно расти на самом высоком холме, во многих случаях подлинно прекрасные рощи едва приподняты, как в случае Бедбери-Ринг или Холивотер-Кламп в лесу Вулмер с его песчаными почвами.

На мой вкус, для созерцания такой рощи на вершине лучше всего подходит безветренный летний день, когда жаркий воздух становится зримым и дно окоема застилается тем, что принято называть «маревом», – серебристой дымкой у самой поверхности земли, словно тысячи тончайших язычков кристаллического пламени поднимаются, дрожат и вьются в танце, приводя в колебание все осязаемые объекты вдалеке за ними: дома, изгороди, деревья, пасущихся коров. По мере того как солнце раскаляется, это серебристое подобие огня становится еще материальнее, и вот перед нами уже вода фантастического блеска, словно на землю льется расплавленное серебро, и коровы пасутся по колено в нем, и далекие дома и рощи встают из него, как острова. Это крайне редкое в Англии явление миража можно наблюдать только в самые сухие и жаркие лета. Именно такие дни сверкающего серебра, когда сам воздух и солнечные лучи как бы заряжены новым чудом, кажутся мне идеальными для созерцания рощ на вершинах – стоишь в миле или двух и, не отрываясь, глядишь на колонны высоких сосновых стволов, дрожащих в струящемся между ними свете, возносящих ввысь густой и плотный купол ветвей, идеально черный на фоне слепящего белого воздуха и выцветшего от жары небосвода.

Что касается рощ, растущих в более низкой местности, то, уступая в красоте и значимости для пейзажа, они интересуют меня как средоточия жизни. Вижу их как островки с фауной, разбросанные по безжизненной зеленой глади, равнопустынной морским просторам. Но что хорошо мне, не обязательно устроит других, к примеру, того же художника в его поисках достойной натуры. Сколько людей, столько интересов, целей, родов занятий и прочего такого, и если интересующее меня ничего не прибавит к его картине, равно как и не убавит, его можно не принимать в расчет. Хотим мы или нет, наше сознание, являясь заложником наших маленьких увлечений и больших занятий, поворачивает к нам вещи какой-то одной стороной, одной важной для нас гранью. Для меня эта грань – населяющая рощи жизнь. Именно в этой жизни – вся красота и значимость рощ, не будь которой, они бы только навевали грусть. Эта жизнь для меня живительнее, чем спасительная сень листвы в нестерпимо жаркий день. Вот почему я предпочитаю рощи, венчающие невысокие холмы, – их жизнь несоизмеримо богаче. Они раскидистее, у них обычно гуще подлесок, а подступы к ним нередко прикрыты густыми зарослями терновника, дрока и ежевики – идеальные условия для птиц. И если смотрители не очень усердствуют с «охраной», такие рощи превращаются в настоящие убежища, где даже самые гонимые и робкие птицы могут вить гнезда в относительной безопасности. Вот почему я часто игнорирую призывный шум большого леса или пущи, хотя, казалось бы, куда естественней (даже после многих разочарований!) пойти искать лесные виды именно туда, и, с облегчением сбросив его тяжелое зеленое бремя, спешу провести денек-другой среди пернатых обитателей подобной рощицы.

Даже сами условия наблюдения за