Тимоти Лири: Искушение будущим - Роберт Форте

Конечно, я могу понять анархический импульс одиночки, видевшего закостенелость взглядов патриархального мира и мечтавшего об истинной демократии. Хотя на протяжении многих лет я никогда не был солидарен с теми, кто считает, что надо настаивать на демократизации отношения общества к наркотикам. Скорее следовало бы выступить с лозунгом «демократизации психиатрии», и я думаю, что мы должны двигаться в этом направлении, если мы не хотим топтаться на месте. (В свое время я присутствовал на митинге, посвященном легализации МДМА, — и в то время, как все ратовали за свободу, я настаивал, что это должно быть рецептурное средство, с теми же ограничениями в доступе, как амфетамины. Конечно, вскоре МДМА было запрещено полностью и непримиримые радикалы проиграли.)

Я допускаю, что мои слова звучат как слова пожилого человека, а не подростка. Я научился идти на некоторые компромиссы. Хотя я не могу не оценить красоту бескомпромиссной позиции Тима, так же, как той, почти самоубийственной храбрости, с которой он проповедовал свою мечту, бросая вызов мощным силам, противостоявшим ему. Возможно, Юнг сказал бы, что он является носителем архетипа Христа. Позволив себя распять, он, несомненно, привлек внимание к табу на психоделики в обществе, которое опирается на запреты.

Когда я думаю о том, как около двадцати лет назад Тим взял на себя роль козла отпущения, я вспоминаю гетевского Эвфориона, прекрасное существо, родившееся в результате визионерского романа между Фаустом и мифической Еленой Троянской. Хотя Эвфори-он как персонаж проходит по внутренней канве драмы, Гете ассоциировал его с Байроном, единственным из современных ему поэтов, которым он по-настоящему восхищался.

«Хочу подпрыгнуть, /Чтоб ненароком/Небес достигнуть/Одним наскоком!» — восклицает Эвфорион и действительно ведет себя таким образом, что Фауст начинает бояться за его безопасность. «Оставьте руки./ Кудрей не гладьте/Оставьте платье…»[80] — отвечает Эвфорион и продолжает резвиться, долетая до таких пределов, что его озабоченные родители (сами переступившие все границы) боятся, как бы беспечность и безумие их сына не довели его до погибели. Так же, как у Байрона и байронического Тима, жизненный девиз Эв-фориона — пользуясь словами персонажа — «бой и паденье», и он заявляет Фаусту и Елене, что не остановится и пойдет до конца. Когда в последний раз он взмывает ввысь, от головы его исходит сияние и светящийся след тянется за ним, а хор в это время называет его Икаром, напоминая нам еще об одном примере самоубийственного энтузиазма, о герое, который поднялся так высоко и так близко к солнцу, что его скрепленные воском крылья растаяли и он упал в море. Кто может осудить избыток эйфории, который кажется неотделимым от духовной юности? Эвфорион является характером не менее архетипическим, чем ищущий дух Фауста, его позиция — это что-то вроде божественного безумия, привнесенного в человеческую жизнь Провидением.

Я согласен с утверждением, что определенный set and setting психоделических наркотиков имеет огромный потенциал преображения, но, увы, несмотря на мое признание талантов Тима и его интуиции, позволившей ему увидеть, что психоделики могут сделать для преображения общества, я вынужден думать, что мы не можем осуждать доминирующую идеологию современности за то, что она назвала его безумцем. Может быть, это вопрос перспективы и беспристрастного взгляда. Я думаю, что если и был он безумцем, то таким же, как Дон Кихот, личностью более интересной, чем обыкновенные люди.

Давайте надеяться, что его героизм в шестидесятые годы, как бы ни был он заражен высокомерием, в конце концов, был не напрасен. Давайте надеяться, что придет день, когда, оглянувшись на эти десятилетия, мы увидим торжество гегелевской диалектики и поймем, что слишком агрессивная реакция репрессивного истеблишмента была необходимой для того, чтобы смог осуществиться культурный синтез.

НЕСКОЛЬКО ЗНАМЕНАТЕЛЬНЫХ МОМЕНТОВ

Мими Рэйли[81]

Я знала доктора Тимоти Лири только шесть лет, но у меня такое чувство, что я знала его всю мою жизнь. Моя мать (выпускница Рэдклиффа 1957 года, носившая фиолетовые очки и хипповые бусы) поклонялась доктору Тиму, в то время как мой отец (преуспевающий бизнесмен) пенял на его и ее «плохое поведение».

Спустя годы, когда я закончила Гарвард и Корнелл, а моя мать умерла, я познакомилась с замечательным парнем — Томом Дэвисом. В один навсегда запомнившийся мне вечер Том пригласил меня отобедать с ним и его другом Тимом. Мы прекрасно проводили время, и в какой-то момент я извинилась и вышла в дамскую комнату. Пока меня не было, Тим сказал Тому: «Женись на этой девушке». К счастью, Том, как всегда, последовал его совету, и слава небу, так получилось. Я больше никогда не говорю «слава Богу» после того, как невинное «о, Боже мой!» в разговоре с Тимом ввергло нас в шестичасовую, с хлопаньем дверьми, дискуссию о католицизме, на которую способен только вдохновленный двумя скотчами ирландский католик.

Год спустя после нашей с Томом свадьбы мы похитили Тима после ТВ-шоу Saturday Night Live и его лекции о криогенике и привезли его в наш дом на севере штата Нью-Йорк, Когда мы проехали Миллбрук, дорогу нам пересек выводок фазанов. Мы все встрепенулись — это был магический момент. Внезапно я ощутила присутствие моей матери рядом со мной, на заднем сиденье. Том сТимом спорили о чем-то, сидя спереди. Я тихо сказала: «Я знаю, мама, что ты с нами. Я так счастлива». В этот момент Тим протянул руку с переднего сиденья и пожал мою. Он сказал: «Передай привет от меня своей матери». Мои волосы встали дыбом. Это был сильный момент. Чудесный вечер продолжился тем, что Тим, гордо стоя в лучах заходящего солнца, читал мне отрывок из «Улисса».

Однажды, пытаясь понять природу его счастья и энтузиазма, я спросила его, верит ли он, что люди рождаются счастливыми или приобретают это счастье трудом. Про него я поняла, что он был рожден со своей заразительной жаждой жизни и знаний.

Никто никогда не стимулировал меня интеллектуально, духовно, музыкально или эмоционально больше, чем Тим. Я могу только надеяться стать когда-нибудь такой же молодой и энергичной, как Тим. Он мне больше, чем друг, он — член моей семьи.

ТИМОТИ ЛИРИ: ПРОЩАЙ/ПРИВЕТ

Томас Ридлингер[82]

Дорогой Тимоти.

Вчера я снова слышал эту песню, в которой поется, что ты не умер, а только «снаружи смотришь внутрь».[83] На самом деле тебя нет с нами уже больше года. Насколько я знаю, ты не верил, что твое личное сознание переживет твое тело, и похоже, что игра Тимоти Лири закончилась, не получив дополнительного времени. А я все еще здесь, пишу тебе это письмо, этим прекрасным ясным утром начала декабря 1997 года, Я сижу в одиночестве на пляже недалеко от Олимпии, Вашингтон, опершись спиной о выброшенное на берег бревно. Над головой у меня кричат чайки, за моей спиной вечнозеленый лес. Сейчас теплее, чем обычно бывает в это время года, светит солнце, веет нежный ветерок. Приятно пахнет мохом, палой листвой и грибами, все эти запахи смешиваются с соленым запахом моря. В этой колыбели мира и покоя я вспоминаю о тебе.