Меч Вайу - Виталий Гладкий

Меченый шел в первом десятке. Ветер зло хлестал по лицу, норовя столкнуть в реку. С трудом удерживая равновесие на невидимом выступе, который приходилось нащупывать в темноте, с большими предосторожностями, стараясь поплотнее прижаться к шершавым камням обрыва, он медленно, шаг за шагом, приближался к сторожевому посту врагов – он находился внизу, под прикрытием кучи камней. Пост нужно было миновать, не потревожив это осиное гнездо с жалящими наповал стрелами искусных стрелков, – обнаружив их, они могли бить из луков на выбор и без промаха.

Неожиданно двигавшийся впереди воин не удержался и, взмахнув руками, рухнул в воду, без малейшего звука, чтобы не выдать товарищей. Меченый похолодел: один из дозорных, услышав всплеск, быстро отошел от костра и долго всматривался в темную речную волну, держа лук наизготовку. Сколоты замерли… Наконец, не заметив ничего подозрительного, сармат зевнул и возвратился к товарищам.

Когда сколоты миновали пост, дело пошло быстрее: несколько воинов залегли на всякий случай за камнями у подножия обрыва и взяли на прицел беззаботных дозорных. Небольшую группу воинов Меченый отправил вперед, чтобы разведать подходы к лагерю, а сам стал терпеливо поджидать остальных, все еще пробирающихся по выступу. Вскоре все были в сборе и, повинуясь знаку Меченого, двинулись по тропке туда, где можно было взобраться на берег по одному из спусков, вырубленных в камнях в незапамятные времена жителями Старого Города.

Подъем прошел на удивление удачно – сарматы просто не могли подумать, что с этой стороны им может грозить опасность. Словно тени, скользили воины Меченого через кустарник, который рос вдоль берега реки. Наконец они миновали передовое боевое охранение и углубились в лагерь. У Меченого даже руки зачесались при виде врагов, безмятежно почивавших на охапках сена, под повозками, в юртах… В другое время он бы не упустил возможности бесшумно прикончить десяток- другой сармат, пока они не опомнятся от неожиданности, но теперь главное заключалось в другом Баллисты, катапульты и скорпионы стояли на том же месте, где их выгрузили с повозок.

Немногочисленные воины охраны почти все спали возле костров, особо не тревожась за боевые машины, находившиеся в центре лагеря.

«Все. Пора…» – решил Меченый. Загудели тетивы луков, стрелы понеслись в цель – с такого близкого расстояния сколоты не могли промахнуться. Не успели затихнуть стоны сраженных наповал дозорных, как сколоты с завидной быстротой и слаженностью принялись забрасывать боевые машины хворостом. «Быстрее, быстрее! Ну!» – мысленно подгонял их Меченый, заметив, как возле ближних юрт зашевелились сонные воины – видимо, кто-то все-таки почуял недоброе.

«Эх, не успели!» – подумал с отчаянием старый воин – несколько вражеских воинов, привлеченных необычной для ночной поры суматохой, направились в их сторону.

– Приготовились! – шепнул он самым метким стрелкам – Меченый предусмотрительно расположил их цепью вокруг боевых машин.

«Еще не время, еще немного»… – считал он про себя шаги сармат – нужно было тянуть до последнего, нужно было выиграть еще несколько мгновений, чтобы дать возможность остальным основательно забросать сушняком баллисты и катапульты. Скорпионы не представляли большой опасности из-за малой дальнобойности.

– Сколоты! – взметнулся дикий вопль сарматских воинов и тут же захлебнулся под градом метких стрел.

– Зажигай! – закричал Меченый и, обнажив акинак, ринулся на врагов, метавшихся возле юрт. – Быстрее!

Огненные столбы полыхнули над лагерем, осветив окрестности. Звон мечей, крики, топот копыт раскромсали тишину и волнами покатились в степь.

– Вайу-у! Вайу-у! – боевой клич сколотов загремел со стороны Атейополиса. Это ударили отряды Радамасевса, чтобы отвлечь на себя часть воинов Дамаса; так было заранее договорено.

– К коновязи! Отходи! – кричал Меченый, в бешеной рубке не забывая про обязанности военачальника – дело было сделано.

Возле коновязи, где стояли лошади дозорных, царило столпотворение: напуганные пламенем костров и шумом близкого боя, жеребцы становились на дыбы, стремясь оборвать поводья, сшибались друг с другом, отчаянно ржали. Несколько десятков сарматских воинов преградили путь сколотам, но подоспевший Меченый со своими лучниками тут же проложил коридор стрелами, и враги бросились врассыпную. Для всех коней не хватило, и кое-кому пришлось садиться по двое.

Меченый с небольшой группой воинов отчаянно рубился, прикрывая отход. Наконец его втащил на круп жеребца один из телохранителей Марсагета, которому вождь дал наказ сберечь старого воина любой ценой, и они поскакали вслед за остальными, на ходу отстреливаясь от обозленных сармат.

Вскоре лесные заросли укрыли сколотов, но они еще долго скакали вперед, опасаясь погони. И только перед рассветом, в глухом урочище, загнав нескольких жеребцов, сколоты наконец устроили привал…

Афенею повезло. Настолько повезло, что он тут же дал обет пожертвовать храму Аполлона Дельфиния богатые дары.

В эту ночь ольвийский купец, донельзя уставший после буйного пиршества, поленился уйти ночевать в одно из своих тайных убежищ; он улегся спать возле юрты на охапке сена. Уснув далеко за полночь, он проснулся только в самый разгар боя. Пытаясь сообразить, с чего это сарматы разожгли среди ночи такие большие костры, он, полураздетый и безоружный, направился в глубь лагеря к юрте Дамаса. И только когда увидел бой у коновязи, до него наконец дошло, что это очередная ночная вылазка сколотов.

С такой быстротой лазутчик сармат, пожалуй, не бегал еще никогда. Спасительные заросли были уже совсем близко, когда его настигли сколоты, с неменьшим желанием, чем он, стремившиеся укрыться в лесу. Над головой Афенея уже сверкнул акинак, но в этот миг он споткнулся и со всего разбегу ухнул в какую-то колдобину. Это и спасло ему жизнь – острие акинака лишь глубоко оцарапало плечо купца. Он долго лежал в густой траве на дне колдобины, не осмеливаясь вылезть наружу, и прислушиваясь к крикам в лагере сармат. Только под утро, убедившись, что сколотов больше нет в расположении сарматского воинства, он добрался до своей юрты, перевязал рану, переоделся и поспешил к Дамасу.

То, что он увидел, ошеломило его: большая половина баллист и катапульт превратилась в бесформенные, обгоревшие куски дерева, а спасенные от огня, почти все были без тетив и жгутов, изготовленных из бычьих сухожилий. Только скорпионы сиротливо приютились отдельной кучкой, избежав участи более мощных баллист и катапульт – да много ли толку от них?!

Впрочем, судьба боевых машин уже мало волновала Афенея. Уединившись в юрте, он подсчитывал убытки, понесенные им из-за нерадивости дозорных сармат: Дамас обещал расплатиться сполна только после взятия Атейополиса (в чем, конечно же, никто не сомневался, в том числе и купец). Он ругал себя последними словами за глупость и недальновидность. Но делать было нечего, и Афеней утешился тем, что и на этот раз смерть обошла его стороной.