Че Гевара. Важна только революция - Джон Андерсон

Фидель Кастро испытывал глубокую неприязнь к янки, которые превратили независимую Кубу в «псевдореспублику» и позволили укорениться в ней насквозь продажным диктаторским режимам. Его родная провинция Маяри находилась под пятой империи «Юнайтед фрут компани», владевшей там гигантскими земельными территориями и большей частью сахарных заводов. За примерами далеко ходить не надо: отец Фиделя был обязан продавать сахарный тростник заводам, принадлежавшим «Юнайтед фрут». Так же как в центральноамериканских владениях компании, американцы и некоторые привилегированные кубинцы жили здесь отдельно, в особых районах, со своими магазинами, больницами, спортивными клубами и частными школами.

Неудивительно, что Фидель считал США ответственными за застой в кубинской экономике, которая полностью зависела от экспорта и порождала зажиточный класс — земельных баронов, тогда как рабочие были обречены на нищету. Когда Вашингтон официально признал режим Батисты, это только усугубило решимость Кастро положить конец американскому влиянию на Кубе.

Похоже, Фидель Кастро всегда видел в себе будущего руководителя Кубы. Еще школьником он стремился к непререкаемому лидерству среди сверстников: будь то победа в конкурсе стихов в начальной школе, выборы капитана баскетбольной команды в школе «Вифлеем» или завоевание признания в студенческих кругах Гаванского университета.

В возрасте двенадцати лет он отправил не по годам зрелое письмо президенту США Франклину Делано Рузвельту, в котором поздравлял его с переизбранием на третий срок и просил у него «доллар». Из исторических личностей, помимо Хосе Марти — неизменного источника вдохновения, — особенное восхищение у Фиделя вызывали такие значительные фигуры, как Юлий Цезарь, Робеспьер и Наполеон. В нем обнаружился врожденный талант к умелому маневрированию и хитроумным комбинациям (что необходимо успешному политику), а также к искусному лицемерию.

Эти черты резко отличали Фиделя Кастро от человека, которому суждено было впоследствии стать его правой рукой, — Эрнесто Гевары. Для Гевары политика была механизмом социальных изменений, и именно они, а не стремление к обретению власти побуждали его к действию.

Хотя Эрнесто Гевара не отличался особой скромностью, на фоне Фиделя Кастро даже он несколько терялся. В больших компаниях, где Гевара предпочитал уходить в тень, наблюдая и слушая других, Фидель Кастро стремился взять разговор в свои руки, выступая в роли знатока по всем вопросам, начиная с истории и политики и кончая разведением животных.

Выше среднего роста, с набриолиненными волосами и с усиками, которые ему совершенно не шли, Фидель имел вид откормленного горожанина, привыкшего побаловать себя вкусной едой. Да таким он, в сущности, и был. Он любил поесть и сам хорошо готовил. Находясь в тюрьме, Кастро посылал друзьям письма, в которых в мельчайших подробностях и с упоением гедониста живописал те блюда, которые когда-то приготовил. Эрнесто был моложе его на два года, в сравнении с Фиделем он был ниже и худощавее, а бледностью лица и черными выразительными глазами напоминал актера или поэта. Внешние различия между ними во многом соответствовали внутренним: Фидель, подсознательно готовый потакать себе во всем, ничуть не был похож на Эрнесто, в котором болезнь развила железную самодисциплину.

Впрочем, помимо серьезных различий у Эрнесто и Фиделя имелись и общие черты. Оба были любимчиками в своих больших семьях и потому чрезвычайно избалованы; оба мало заботились о своем внешнем виде, отличались сексуальной ненасытностью, но при этом любовные отношения отступали у них на второй план, когда речь шла о деле. Они оба были пропитаны «духом мачо», что подразумевает в себе уверенность в природной слабости женщин, презрение к гомосексуалистам и восхищение мужской смелостью, проявленной в действии. Оба обладали железной волей и уверенностью в своем высоком предназначении. Наконец, они оба мечтали о революции. Ко времени их знакомства у каждого за плечами была попытка повлиять на ход исторических событий своего времени — впрочем, неудачная, — и в обоих случаях объектом возмездия должен был стать один и тот же враг — Соединенные Штаты Америки.

В 1947 г., еще учась в университете, Фидель присоединился к группе кубинцев и доминиканцев, которые проходили курс военной подготовки на удаленном кубинском островке, намереваясь затем напасть на территорию Доминиканской Республики, чтобы свергнуть режим генерала Трухильо. Однако операцию в последний момент сорвали кубинские военные, после того как Вашингтон предупредил об опасности президента Грау Сан-Мартина. Затем Фидель, будучи делегатом антиимпериалистического конгресса молодежи, организованного в 1948 г. в Боготе по инициативе Перона, принял участие в восстании «Боготасо», начавшемся после убийства лидера оппозиционной Либеральной партии Эльесера Гайтана, и даже попытался организовать народное сопротивление правительству. Затем последовали переворот Батисты, Монкада и тюрьма.

Из заключения Фидель с интересом следил за событиями в Гватемале, сочувствуя осажденному со всех сторон правительству Арбенса. Падение Арбенса показало Фиделю, что если он хочет добиться успеха в осуществлении революции на Кубе, то ему следует действовать осторожно и сначала обеспечить себе твердую почву под ногами, а потом уже бросать открытый вызов американским интересам на Кубе. В то же время, чтобы управлять страной независимо, требовалось национализировать имущество иностранных компаний, таких как «Юнайтед фрут компани». Фидель понимал: тут не обойтись без хитрости и вероломства.

Эрнесто, так же как большинство тех, кто был знаком с Фиделем Кастро, считал, что он обладает редкими личными качествами и неколебимой уверенностью в том, что в конечном счете добьется желаемого.

Вскоре после знакомства с Фиделем Эрнесто сообщил Ильде: «Ньико был прав, когда в Гватемале сказал мне, что если Куба породила кого-то стоящего со времен Марти, то это Фидель Кастро… Только с таким, как он, я готов идти до конца». Гевара понимал, что план Фиделя по высадке корабля с повстанцами на хорошо защищенный кубинский берег — «безумная идея», но тем не менее считал своим долгом поддержать Кастро.

В письме тете Беатрис от 20 июля Эрнесто изъясняется загадками: «Время заставило меня критически пересмотреть все те многочисленные замыслы, которым я отдавался прежде, и теперь… я с уверенностью могу говорить о завершении только одного из них, который… уведет меня в другую страну, а название ее не известно никому, кроме Бога и его новой правой руки».