Ликуя и скорбя - Федор Шахмагонов

У Василия Вельяминова есть оправдание, у него в усадьбе живет сурожанин Некомат. Ныне не князь, а тысяцкий ведет дело с купцами. Давно уже пропели вторые петухи, а Некомат не спал, дожидался в горнице, когда вернутся со свадьбы хозяева.

Вернулись.

— Каков князь? Радостен? — спросил Некомат. Василий Вельяминов перед Некоматом — гора перед согнутым бурей деревом. Некомат горбится, худ, с лица будто ножом мясо соскоблили. Василий тучен, под подбородком второй подбородок отвис, в пальцы глубоко врезались перстни с самоцветами.

Василий Вельяминов шевелил губами, подыскивая, как ответить торговому гостю. Иван опередил отца:

— Что сулит нам союз изгоя с княжьей сестрой?

Некомат усмехнулся.

— Вам, московским боярам, виднее. Ни рода знатного за женихом не видно, ни службы Москве не слыхать!

Вельяминов таился от гостя, не спешил раскрыть свои думы.

Иван шагнул к столу, налил из кувшина меда в чашу и выпил.

— Отец все смирить хочет, а я обнажаю! Был Волынец изгоем, стал первым боярином в Москве! Подвиньтесь, Вельяминовы, перед зятем великого князя!

Василий мелкими шажками проковылял к лавке, не носили его тяжелые ноги. Вздохнул.

— Боярин землей тароват, без земли какой же боярин! Худость в таком боярине, ветром сдует!— возразил он сыну.

— Ты слышал, отец, на что намекал князь? Быть Волынцу большим воеводой! У кого оружие — тот и сила!

Василий нахмурился:

— А ты против сильной Москвы?

— Не против сильной Москвы, а против Волынца, что зашел Вельяминовых!

Василий рукой махнул.

— Не слушай его, купец! Его червь гложет!

Некомат пригубил меда из чаши.

— Нет, боярин, не червь гложет Ивана, моего давнего друга! Он сам не может выразить, что его гложет! Беспокойство... Есть о чем беспокоиться! Я знаю Орду! И никто так не знает, как я ее знаю. Сегодня там смута и рознь. Кипит, как в котле вода. Но если приглядеться, то идет из глубин сила, что утишит смуту и из трех ханов явится один, и столь же могучий, как и Бату-хан.

— Кто?— вскинулся Иван. Некомат покачал головой.

— Горяч ты, Иван! Кто? Много я дал бы, чтобы знать наперед, кто. Он придет, этот хан, и тогда сильная Москва будет первой его добычей! Не потерпит хан сильной Москвы, не потерпит сильной Рязани, сильной Твери. Слышал я о Волынце... Но здесь, на Руси. Воевода знатный, прославлен в боях литовских и русских полков против немцев. Князь московский молод, мудрые люди присоветовали ему отдать сестру за Волынца! Будет у вас на Москве умный воевода! Но умный воевода на Москве — это копье в глаза Орде! Думайте, бояре.

— Сила Москвы то и наша сила!— ответил Василий.

— Покуда сильны Тверь и Рязань, не сильна и Москва. Выверяют в Орде, не перевесил бы кто! Стоит не колеблясь чаша весов — Орда спокойна. Спокойна Орда — в спокое нет войны. Нет войны — открыт купцу путь во все стороны. А где торговля, там и тучная жизнь. А вдруг Русь победит Орду? Дорого станет та победа. Все начнет валиться и падать, в этот провал Русь утащит окрестные царства. Нет силы утвердить покой, сгинет на долгие годы волжский путь для торговли, Русь обнищает, Сарай обнищает, обнищают Сыгнак и Хорезм. То бедствие будет страшней моровой язвы.

Василий потирал жирные ладони, перебегал заплывшими глазками по лицам купца и сына. Не скрывая усмешки, заметил:

— То купцу сурожанину разорение, не спорю, коли Русь победит! А боярину от того только богатство, русскому купцу — тож! Да что толковать! Нет силы, чтоб против Орды поднялась, и мечтать о том не след! И большим воеводой князь не назвал Волынца, зять — это еще не воевода!

Ошибся боярин. Наутро скакали гонцы созывать бояр в княжий терем думу думать.

— Святой Петр, — объявил Дмитрий, — благословил сей град быть градом надо всей Русью! Князь суздальский пришел к нам бить челом, чтобы мы рассудили его с братом! Рассудили! Москва и Суздаль ныне едины. Сегодня пришли киличеи от тверских князей: кому на Твери быть великим князем?

Такого еще не слыхивали бояре, будто небеса разверзлись. Тверь пришла на суд Москве! Давнее то дело и мрачное, пролегла меж Москвой и Тверью смерть великого тверского князя Михаила Ярославича, причисленного церковью к святым мученикам! Юрий, сын Данилы, из рук которого получил Москву Иван Калита, сперся в смертной вражде с Михаилом Ярославичем за великое княжение на владимирский стол, кому быть выше — Москве или Твери? Михаил ведет ордынскую рать на Русь, в ответ Юрий ведет другую ордынскую рать. К хану один на другого с обносом. Юрий порехитрил, взял в жены Кончаку, сестру Узбек-хана. Ханский зять вернулся из Орды растоптать Михаила с ханским послом Кавгадыем. Был бой, была сеча в сорока верстах от Твери. Михаил разбил войско Юрия, а жену его, сестру великого хана, пленил.

С того и пришла беда на Тверь. Юрий пошел в Орду бить челом на тверского супостата. Узбек-хан призвал Михаила в Орду. Тверские бояре говорили князю: «Один сын твой в Орде, пошли другого, сам не ходи!» Сыновья упрашивали отца:

— Батюшка! Не езди в Орду, пошли кого-нибудь из нас! Хану тебя оклеветали, подожди, пока гнев пройдет!

Михаил отвечал:

— Хан зовет не вас и никого другого, а моей головы хочет. Не поеду, так отчина моя будет вся опустошена и множество христиан избито. Когда-нибудь все равно умирать, так лучше за других положу душу свою.

Михаил пошел в Орду. Долго ждал на кочевьях, пока вспомнил о нем Узбек-хан. Вспомнил, кочуя в устье Дона, и спросил у своих эмиров:

— Вы мне говорили на князя Михаила! Рассудите его с московским князем: кто прав, кто виноват?

Судить взялся Кавгадый. Созвал суд и зачитал Михаилу обвинение:

— Ты был горд и непокорлив хану, ты позорил посла ханского, бился с ним и воинов его побил, дани ханские брал себе, хотел бежать к немцам с казною, казну в Рим к папе отпустил, княгиню Юрьеву, сестру ханскую Кончаку, отравил!

Оправданий судьи не слушали. Михаила забили в колодки и зарезали на кочевье за рекою Тереком.

Минуло много лет с той поры, но не забывали потомки Ярослава Ярославича потомкам Александра Ярославича этой горькой обиды. И вот на тебе! Тверские князья зовут Москву рассудить их: кому княжить?

— Кому княжить?— вопрошал Дмитрий.— Нашему сродственнику Василию Михайловичу, кашинскому князю, или микулинскому Михаилу Александровичу, внуку святого мученика Михаила Ярославича?

Думали бояре. Да чего же думать: готов был у князя приговор. И помолчать не дал, спешил все объявить, что готовил для думы:

— Мы не можем покинуть Москвы! Тысяцкий Василий пусть едет старшим! С ним идти боярину Андрею! От суздальцев Морозову. От церкви быть рассудителем тверскому владыке Василию.