Слово для «леса» и «мира» одно - Урсула Ле Гуин

К холму с раздвоенной вершиной, возле которого он оставил своего крылатого, Роканнон подошел еще затемно. Животное, которое вместо того, чтобы вволю поохотиться, просидело всю ночь на привязи, раздраженно зарычало на него. Вспомнив Кьо, Роканнон прижался к теплому боку коня и стал почесывать ему ухо.

Отдышавшись, он сел на крылатого и принялся его понукать. Довольно долго конь лежал на животе, похожий сейчас на сфинкса, и даже не думал вставать. Потом, протестующе ворча, он все-таки поднялся и безумно медленно зашагал на север. В темноте вокруг них начали проступать холмы и поля, покинутые селения и отдельные деревья, но взлетел крылатый только после того, как над восточным горизонтом разлился белый свет утренней зари. Взмыв в воздух, он отыскал попутный ветер и поплыл, словно облако, по светлеющему рассветному небу. Роканнон то и дело оборачивался назад: на западе, в низине у реки, лежал туман, повсюду царил ничем не нарушаемый покой. Он прислушался к врагам и ощутил их мысли, движения, утренние сны: и там все шло, как обычно.

Он сделал все, что мог, и был бы последним глупцом, если бы думал, что можно сделать что-то еще. Один человек против целого народа, развязавшего войну!.. Теперь ему придется вернуться в Брейгну — больше некуда. Он летел усталый и подавленный, и мысли о поражении неотступно преследовали его. Ну почему же Лига так тянет со своим ударом? А впрочем, какая разница… Нет так нет. Наверное, они там посчитали его сообщение какой-то ловушкой. А может, все гораздо проще: он неправильно запомнил координаты. Ведь одна неверная цифра может зашвырнуть сообщение в пустоту вне времени и пространства. Погиб Рахо, погиб Иот, погиб Могиен — и ради чего? Ради этого сообщения, которое ушло в никуда. А он теперь обречен провести остаток своей бесполезной жизни в изгнании — пришелец в чужом ему мире.

Но это в конце концов не так уж важно. Ведь он — только один человек. А одна человеческая судьба ничего не значит.

«Если она ничего не значит, то и все остальное тоже».

Эти слова, которые он запомнил навсегда, не давали ему покоя. Он еще раз оглянулся — словно отворачиваясь от лица Могиена, ожившего в его памяти, — и с криком вскинул искалеченную руку, пытаясь заслониться от нестерпимого белого света, от беззвучно взметнувшегося к небу с равнин у него за спиной огненного дерева.

Крылатый, перепуганный силой налетевшего ветра и раздавшимся грохотом, взревел и заметался, а потом ринулся вниз. Роканнон выбрался из седла и бросился на землю, вжимаясь в нее лицом и закрывая голову руками. Но и так он не мог отгородиться — нет, не от света, а от тьмы, от тьмы, ослепившей его разум, когда он ощутил каждой своей клеточкой мгновенную гибель тысячи людей. Смерть, смерть, смерть, снова и снова, внезапная и мгновенная смерть всех этих людей в его теле и в его мозгу. А потом — тишина.

Он поднял голову. Прислушался. И услышал тишину.

Эпилог

Подлетев на закате к Брейгне, он опустился во двор, кое-как слез с коня и застыл на месте — усталый человек с поникшей седой головой. Около него тут же собрались все золотоволосые обитатели замка и засыпали его вопросами: что за гигантский огонь вспыхнул утром на юге, и правда ли то, что сказали гонцы с равнины, — что Пришельцы уничтожены… Они спрашивали так, словно считали, что именно он и должен все это знать. Он стал искать взглядом среди них Ганье. Увидев ее лицо, он снова обрел дар речи и, запинаясь, сказал:

— Город врагов уничтожен. Сюда они больше не вернутся. Твой Повелитель Ганхинг отомщен. И мой Повелитель Могиен тоже. И твои братья, Яхан, и народ Кьо, и мои друзья. Все враги мертвы.

Они расступились перед ним, и он в одиночестве пошел в замок.

Спустя несколько дней, вечером, в ясных синих сумерках, наступивших после отгремевшей грозы, он гулял с Ганье по еще сырой после ливня террасе башни. Ганье спросила, останется ли он в Брейгне или уйдет.

Ответил он не сразу.

— Я не знаю. Яхан, по-моему, собирается возвратиться на север, в Халлан. Несколько здешних юношей тоже мечтают совершить морское путешествие. А Повелительница Халлана ждет известий о своем сыне… Но Халлан мне не дом. Здесь у меня нет дома. Я ведь не из вашего народа.

Она уже понимала, что он имеет в виду, и поэтому спросила:

— Разве твои соплеменники не придут сюда, чтобы тебя отыскать?

Он бросил взгляд на раскинувшуюся внизу прекрасную страну; в летних сумерках далеко на юге сверкала река.

— Наверное, придут, — наконец ответил он. — Через восемь лет. Смерть они могут прислать сразу, а жизнь движется медленнее… Но к какому народу я теперь принадлежу? Я ведь не тот, каким был когда-то. Я изменился — я испил воды из родника в горах. И мне не хочется оказаться снова там, где я могу услышать голоса моих врагов.

Оставшиеся до парапета семь шагов они прошли молча. Ганье взглянула на синевшую в сгущающихся сумерках стену гор и предложила:

— Оставайся здесь, с нами.

Роканнон помолчал, а потом сказал:

— Я останусь. На время.

Оказалось, что на всю оставшуюся ему жизнь. Когда на планету прибыли корабли Лиги, Яхан привел искавших его людей на юг, в Брейгну, но он до этого дня не дожил. Народ Брейгны оплакивал своего Повелителя, а тех, кто его разыскивал, встретила его вдова, высокая и золотоволосая, с большим синим драгоценным камнем, оправленным в золото, на груди. И он так никогда и не узнал, что Лига назвала этот мир его именем.

БЕЗМЕРНЕЕ И МЕДЛЕННЕЙ ИМПЕРИЙ

__________________

Vaster Than Empires and More Slow.

Перевод И. Г. Гуровой.

__________________

© 1971 Ursula К. Le Guin.

Перевод на русский язык © 1992 И. Г. Гурова

Предисловие автора

Помню, как Роберт Силверберг, первым опубликовавший этот рассказ в «Новых измерениях. 1», очень мягко попросил меня изменить заглавие. Я поняла, что, дочитав до середины, читатель может счесть заглавие чересчур уж описательным, однако оно так красиво и так отвечает сути, что я не могла с ним расстаться, и мистер Силверберг позволил мне его оставить. Это строка из стихотворения Эндрю Марвелла «К его неприступной возлюбленной»:

«Как дерево любовь росла б, поверь мне,Безмернее и медленней империй…»

Как и «Девять жизней», это не психомиф[5], а просто научно-фантастический рассказ, строящийся не на действии и приключениях, а на психологии. Приключенческие истории наводят на меня скуку, если физические действия в них не отражают психических устремлений, если поступки не раскрывают личности. Иначе нередко возникает ощущение, что чем больше в рассказе действия, тем меньше в нем чего-либо происходит. Меня, бесспорно, притягивает то, что происходит во внутреннем мире человека. В нашем внутреннем космосе — ну и так далее. У нас у всех в сознании есть леса. Леса никем не исхоженные, бесконечные. И все мы каждую ночь блуждаем по этим лесам, не зная дороги.

А здесь в листве прячется маленькая дань почтительного восхищения: герой повести «Тот, кто придает форму» Роджера Желязны[6], одного из лучших научно-фантастических произведений, какие я только знаю, зовется Чарльз Рендер. Его имя я и присвоила синдрому.

Безмернее и медленней империй

Лишь в первые десятилетия Лиги Земля отправляла космолеты в чрезвычайно далекие экспедиции — за все известные пределы, за все видимые звезды, далеко-далеко. Они искали миры, которые не были бы засеяны или заселены Основателями с Хейна, подлинно неведомые миры. Все Известные Миры так или иначе восходили к хейнской расе, и землян, которые были не только обязаны хейнитам своим существованием, но, впоследствии, и спасены ими, это возмущало. Они хотели вырваться из семейного круга. Хотели найти кого-нибудь совсем незнакомого. Хейниты, подобно назойливо-чутким родителям, всячески способствовали их поискам, предоставляя в их распоряжение корабли и добровольцев — как, впрочем, и некоторые другие миры, входившие в Лигу.

Все добровольцы, составлявшие экипажи кораблей Глубокой Разведки, обладали одним общим свойством: все они были психически ненормальны.

Кто же в здравом рассудке отправился бы собирать сведения, которые попадут на Землю через пятьсот, а то и тысячу лет? Помехи от интерференции космических масс все еще ограничивали дальность мгновенной связи, и радиус действия анзибля не превышал тогда 120 световых лет. Исследователи оказывались полностью отрезанными от своего сектора вселенной. И, естественно, они понятия не имели, что их будет ожидать, когда они вернутся — если они вернутся. Ни один нормальный человек, испытавший сдвиг во времени всего на несколько десятилетий, посещая другие миры Лиги, не отправился бы добровольно в круиз через столетия. Разведчики набирались из тех, кто бежал от реальности, не укладывался в нее. Они были чокнутые.