Третья жена - Лайза Джуэлл

– Выкладывайте! – потребовал Эдриан, жаждавший дальнейшего разоблачения, в каком бы неприглядном виде он в нем ни предстал. – Прошу вас!

– Еще она… Во всяком случае, так она сказала… Она была в кого-то влюблена. И вы его знаете.

– У нее кто-то был? Господи! Кто? Преподаватель? Кто-то из ее школы?

– Нет-нет. Нет. Ваш сын.

Эдриан зажмурился. Его сын. Конечно.

– Но у них ничего не было. Одни чувства.

– Чувства?

– Да. Взаимные чувства. Я не собиралась вам говорить, но раз уж до этого дошло, бессмысленно что-то утаивать.

– Что же?.. Боже мой! И она собиралась с ним… БЫТЬ? Уйти от меня и…?

– Нет, – тихо ответила Эбби. – Нет. Ни за что. Она просто хотела всех вас оставить, чтобы вы поправились. Снова стали семьей. Хотела из всего этого выйти. Жить, как будто ничего этого не было. Она собиралась переехать к подруге.

– К Саре?

– Не помню. К той, которая хотела учиться на преподавателя. У Майи был четкий план.

– Боже правый! – Эдриан стукнул по столу ладонями так, что звякнуло стекло. Он-то где был? Почему ничего не замечал? Его сын влюбился в его жену. Его дети изводили его жену отравленными посланиями. Жене так остро понадобилось от него сбежать, что она откровенничала в барах с чужими людьми. Все были рассержены и несчастны. А он? Восседал, скрестив ноги, посреди этого ядовитого торнадо человеческих эмоций и, зажав уши, бубнил себе под нос «ля-ла-ля»?

– Скажите, – обратился он к Эбби, – это все? Просто мне… Я должен идти. Меня все ждут.

– Больше ничего, – ответила она. – Это все. Разве что вот… Она сказала кое-что еще. Про то, что укрепило ее решимость. Это были слова, произнесенные в тот день вашей дочкой-фигуристкой. Про то, как ей вас недоставало по утрам. В кухне. С вашими вопросами про ее сны.

Эдриан уставился на Эбби, роясь в памяти. Вспомнил! В мозгу что-то вспыхнуло. Цокольный этаж, тишина и безмолвие, нарушаемое урчанием кофеварки, потом шаги на деревянной лестнице – и он видит свою девочку в пижаме, с растрепанными грязно-русыми волосами, с мягкой игрушкой под мышкой. Только он и она в утреннем полумраке. Звон ложки Перл по стенкам фарфоровой чашки, ее болтающиеся ножки под кухонной стойкой. Эдриан, глядя на дочь, спрашивает, что ей снилось, слушает ответ дочери вполуха, но с наслаждением качается на волнах ее голоса. И так каждое утро, день за днем. Как он мог такое забыть? Как мог уплыть от этого в такую даль?

– Спасибо, – выдавил Эдриан. – Сейчас мне действительно нужно уйти. Мне необходимо к семье. Прямо сейчас. Но я бесконечно вам благодарен. Поверьте.

– Простите меня, – сказал Эбби, привставая. – Простите, что не сказала вам раньше. Еще в марте. Я просто… Тогда ваша рана еще слишком кровоточила. Я не смогла.

– Ничего, я все понимаю, – сказал Эдриан. – Я должен был прийти в готовность это выслушать. А тогда я еще не был готов. Нет, не был… – Он остановился, глядя на дверь паба. – Она была чудесная, правда?

– Мое знакомство с ней продлилось всего час, – тихо ответила Эбби. – Да, она показалась мне чудесным человеком. Такие не разрушают чужие семьи.

– Семью разрушила не она, – грустно промолвил Эдриан. – Это сделал я.

43

Он поехал в Айлингтон на метро. Он не вынес бы поездку в такси, треп на протяжении двадцати минут о проклятой Олимпиаде. На линии «Пикадилли» было по-августовски малолюдно, он даже ухитрился сесть. Уронив подбородок на грудь и упершись ногами в пол вагона, он ломал голову над всем услышанным. Значит, не самоубийство. Не необъяснимый результат внутреннего смятения, никак не связанного с их отношениями. Наоборот, если Эбби права, то это была страшная оплошность, связанная именно с ним. Вызванная им. Им и его семьей.

Милая, нежная, уступчивая Майя.

Ей нужно было быть тверже. Разобраться с гадкими письмами, не запуская их к себе под кожу; вернуться в тот вечер из дома Кэролайн полной справедливого гнева, возмущенной поведением его детей, покидать свои вещи в сумку и зажить собственной жизнью, снять на пару с Сарой квартиру, потом завести себе симпатичного бойфренда, выйти за него замуж, родить от него ребенка – и ни с кем за это не расплачиваться!

А она вместо этого изгрызла себя и вышла на лондонскую улицу, напившись водки, вместо того чтобы прийти домой и совершить задуманное. Результат – проклятый бордюр на Чаринг-Кросс-роуд с давно выцветшими пятнами крови, падение на мостовую то ли по случайности, то ли намеренно, но точно без заблаговременно продуманного плана.

Эдриан вспомнил вопрос Эбби в пабе: что бы он сделал, если бы Майя не упала с бордюра, а добралась до дому пьяная и расхристанная и поставила его перед фактом своего ухода? Как бы он отреагировал? Что ж, ответ не вызывал сомнений. Эдриан бы ее переубедил; разбил бы в пух и прах все ее доводы; уговорил бы ее остаться. А если бы она рассказала ему про письма? Про чат в скайпе? Про то, как гадко с ней обошлась его родная дочь? Все равно он нашел бы способ убедить Майю, что все в порядке. А если бы она поведала ему про Люка, про их платонический роман, что бы он сказал тогда?..

Эдриан вздохнул и поднял голову. Он знал, что даже тогда нагромоздил бы банальностей, твердил бы, что все кончится хорошо.

Почему? Зачем эта привычка напускать тумана? Почему он оставляет без внимания тревожные звоночки, признаки надвигающихся трагедий? Откуда эта неспособность сказать: «Господи, Майя, какой ужас! Как же нам из всего этого выкарабкаться?»

Теперь ему некуда было деваться. Раньше Эдриану всегда было куда податься: к следующей женщине, в следующий дом, в следующую семью, в следующую главу. Но на этот раз он застрял посреди книги про Майю и про себя, не был готов отложить ее, не дочитав. Не Майе было выбирать момент завершения. Ни одна женщина не имела права делать этот выбор за него.

Он опять вспомнил голые ножки Перл под кухонной стойкой. А потом – воскресное утро после своего ухода. Он проснулся в своей новой квартире, рядом с Майей, повернулся к ней и сказал с улыбкой: «Это официальное начало нашей оставшейся жизни». Сказал, не подумав про Перл, сбегающую по лестнице в пижаме, про то, как она входит в пустую темную кухню, а там некому спросить ее про сны. Вместо этого он зарылся лицом в мягкие огненно-рыжие волосы Майи, вдохнул ее новый, свежий запах, заговорил об ожидающем их счастье, о новой чудесной главе, в которой все будут ее любить, а она наполнит его жизнь новым смыслом.

Да, он ждал, что все будут счастливы – просто потому, что счастлив он сам.

За кого он себя принимал? За ГОСПОДА БОГА?

А Кэт? А Люк? Их Эдриан тоже оставлял – может быть, не в пустой кухне, но все равно причиняя им боль, вырываясь из их жизни. Какую жуткую, зияющую дыру оставил он после себя в их мирах? Почему он никогда их об этом не спрашивал? Почему молчали они сами?