Ренни - Джессика Гаджиала

несмотря на то, что я сказала ему при встрече о том, что я была далеко не в его лиге, если честно, превзошли мои. Он был забавным, обаятельным и перспективным. В целом он хорошо относился к своим братьям, а также к детям и женщинам. Он был, несмотря на его плохие состояния и все такое, любимцем Мейз и Пенни. Он был достойным противником в видеоиграх и, судя по всему, лучшим в сексе, который у меня когда-либо был.

Я узнала его.

И, в свою очередь, он узнал меня.

Вполне вероятно, что он любил меня.

И, даже когда я отчаянно пыталась найти какую-то причину, по которой это было невозможно, большая часть меня знала, что это было не только возможно, это была чертова правда.

Он любил меня.

Он любил меня, и никто никогда по-настоящему не любил меня раньше.

Это была тяжелая пилюля, которую трудно было проглотить.

Она застряла у меня в горле и душила меня.

Она растворялась и оставляла во рту ужасный горький привкус.

Эшли наблюдала за мной долгую минуту, вероятно, видя, как на моем лице отразилась целая гамма эмоций. Я не собиралась снова плакать. Я была почти уверена, что выбросила это из головы, прежде чем забраться в грузовик Рива.

Он был на удивление хорошим компаньоном, пока я пыталась собраться с мыслями. Хотя я все еще не поняла его, я начинала понимать некоторые его части. В этой машине его присутствие было спокойным и успокаивающим. Он не задавал мне вопросов. Он не ожидал объяснений. Он просто позволил мне насладиться моим «моментом». Он просто инстинктивно понимал, что не все нуждаются или хотят говорить об этом.

Мне не нужно было выяснять отношения с людьми. Если когда-либо и был кто-то, кто понимал их реакции и мотивы, стоящие за их реакциями, то это была я. Никакое количество ударов в челюсть не изменит этого. Это был бесполезный шум.

Я оценила молчание Рива.

И когда он подъехал к воротам, я поблагодарила его и потянулась, чтобы схватиться за ручку двери, его рука легла поверх моей другой руки, и я резко повернула к нему голову.

— У тебя был свой момент, — сказал он мне. — Тебе это было нужно, чтобы прочистить голову. Теперь тебе нужно немного подумать об этом, Мина. Я ни хрена не знаю, но я знаю, что какое-то дерьмо, дерьмо, которое я видел между тобой и Ренни, это не обычное дело. Ты должна решить, стоит ли одна драка, один провал, того, чтобы потерять что-то редкое вроде этого.

С этими словами он отпустил мою руку, и я выпрыгнула, неуверенная.

Я не считала его таким сентиментальным, таким мудрым. Честно говоря, я обнаружила что это более тревожно, чем думать, что он был просто загадкой.

— Мой отец сказал мне кое-что действительно стоящее, когда я была моложе, — внезапно сказала Эшли, вырвав меня из моих собственных кружащихся мыслей. Когда мой взгляд встретился с ее, она пожала маленьким плечиком. — Он сказал мне, что люди, которые оказывают наибольшее влияние на вашу жизнь, те, кто потрясает вас до глубины души, кто заставляет вас действительно думать и чувствовать, обычно являются теми, кого мы отчаянно пытаемся оттолкнуть. Где-то по пути он обвинил в этом Дисней, — добавила она с ухмылкой, — и любовные романы, мы узнаем, что любовь красивая, цветущая и согревает сердце. Но дело не в этом. Любой, кто когда-либо был влюблен, по-настоящему влюблен, знает, что это пытка. Это уродливо и грязно и выявляет абсолютное худшее наряду с лучшим в вас. Это больно, потому что это заставляет вас противостоять каждому аспекту себя. Это выводит вас из зоны комфорта. И люди, ну, мы любим наши зоны комфорта. На самом деле мы склонны любить свои зоны комфорта больше, чем своих партнеров, поэтому любой, кто приходит и пытается вытащить нас из них, ну, мы обязательно отталкиваем их, чтобы мы могли сразу же вернуться в это комфортное чувство.

— Сколько тебе было лет, когда он сказал тебе это? — спросила я, желая сменить тему, вместо того чтобы согласиться с правдивостью этого заявления.

— Двенадцать. Когда он впервые заподозрил, что я лесбиянка, и я сказала ему, что больше не собираюсь дружить с Дженни.

— Потому что у тебя были к ней чувства, — догадалась я.

— Вот именно.

— Я думаю, мне бы понравился твой отец, — сказала я, имея в виду именно это. Было так редко встретить родителей, которые не только принимали своих детей такими, какие они есть, но и пытались убедить этого ребенка, что это нормально — быть такими, какие они есть, в обществе, которое говорит им что угодно, но только не это.

— Он мудрый человек, — сказала она, кивнув. — Может быть, тебе стоит подумать об этом, а? Потому что я думаю, что ты сейчас злишься, потому что тебя вырвали прямо из твоей маленькой зоны комфорта, и ты напугана и не уверена в себе. Но тебе нужно остановиться и подумать о том, что за двадцать с лишним лет ничто и никто не смог этого сделать, чтобы вытащить тебя из этой зоны комфорта. Так что же говорит о Ренни и твоих чувствах к нему то, что он смог это сделать?

С этими словами она встала и вышла.

Очевидно, я была окружена очень мудрыми людьми, сама того не подозревая. И все они были действительно хороши в этом «скажи что-нибудь потрясающее и уйди, как герой боевика, небрежно уходящий от взрыва, который они только что устроили».

Хуже всего было то, что она (и ее отец) не ошибались. Я знала достаточно людей, чтобы знать, что любовь редко бывает красивой. Любовь была убийственным самоубийством. Любовь — это перерезанные запястья. Любовь была депрессией, которая никогда не проходила.

Потому что любовь, ну, любовь была страшной. Это было так страшно, что вашей рефлекторной реакцией было спрятаться от нее или встретиться с ней лицом к лицу и в конечном итоге взорвать ее изнутри.

Привязанность была легкой. Комфорт тоже. Затем, поскольку где-то на этом пути мы поняли, что лучше ни к чему не испытывать слишком глубоких чувств, мы начали брать эти две вещи и называть это любовью. И, честно говоря, многим это удалось. Многие люди строили свою жизнь и новые поколения на основе любви и комфорта.

Но привязанность и комфорт не были любовью, они были безопасностью.

Любовь была жестокой, кровавой и, прежде всего, рискованной.

Сталкиваясь с ней, мы слишком часто понимали, что не готовы идти на такой риск.

Мы