Белый кот - Светлана Полякова

Высокий, тонкий, весь в черном… Ну как она могла забыть ту историю? И девушку эту — правильно, ее ведь звали Волчицей, и имя было простое такое, но Люське тогда казалось, что даже ее простое имя становится загадочным и каким-то… осиянным. Именно таким. Словно ее внутренний свет переходит на имя.

Таня.

Ее звали Таня.

Люська даже хлопнула себя по коленке кулаком, рассерженная тем, что не вспомнила все это раньше.

И совсем недавно, года два назад, она об этой Тане слышала! Потому что встретила тогдашнюю знакомую, и та, вытаращив глаза, страшным шепотом сказала: «Таньку-Волчицу помнишь? Представляешь, она погибла в аварии! Какие-то придурки-мажоры, пьяные в дым, говорят, не справились с управлением… Но это все фигня, — сказала еще она тогда. — Потому что они это сделали нарочно, понимаешь? Они там с кем-то поспорили…»

Люська даже простонала, вызвав удивление у соседа.

— Вам плохо? — участливо поинтересовался он, седой дядечка. Седой… Как Беспечный.

— Нет, — ответила Люська, стараясь скрыть свое смятение под вежливой улыбкой. — Просто ужасаюсь собственной глупости.

Дядечка подивился ее самокритичности, но молча, ничего не сказав. Объявили нужную Люське остановку, и она быстро рванула к выходу.

Оказавшись на улице, глотнула морозного воздуха и непоследовательно заявила:

— Я гений… Надо же такому случиться! И что теперь с этим делать?

— Как ты?

Женя не сразу ответила на его вопрос. Ей было странно. Как будто она сейчас узнала что-то важное, и еще — ее жизнь и в самом деле теперь станет другой.

Изменилась…

Только теперь все изменилось в лучшую сторону.

— Нормально, — ответила она, отчего-то боясь сказать даже ему правду. — Немного странно звучат слова… Надо привыкнуть, да?

— Надо, — серьезно кивнул он и взял ее ладонь в свою. Бережно притянул к губам и поцеловал. Или — согрел своим дыханием…

Женя улыбнулась.

— Я еще день назад была самым несчастным на свете человеком, — сообщила она. — И вот — все теперь выглядит по-другому… Как будто нет в жизни большего счастья, чем потерять того, кто казался тебе необходимым, как воздух!

Ей показалось, что его лицо помрачнело, и она испугалась.

— Я говорю не о тебе, — торопливо заговорила она. — О своем бывшем муже…

Наверное, ей все-таки показалось, потому что теперь он был совершенно спокоен и улыбался.

— Кстати, ты не рассказывала, что у вас там произошло…

— Слишком тривиально, — нехотя ответила она. — Даже рассказывать не хочется. Стыдно как-то. Дурацкая история, правда!

— И все-таки?

— Он мне изменил, — вздохнула она. — Я думала, что умру. Я даже умирала — четыре дня. А потом справилась. Мне помог мой кот. Понимаешь, человек может позволить себе умереть, если он никому не нужен… А если ты знаешь, что беспомощное животное, целиком зависящее от твоей воли, останется без поддержки… Так что я встала, встряхнулась и взяла себя в руки.

Он молчал.

— Ты считаешь, это ужасно глупо? — спросила она тихо. — Остаться жить из-за какого-то кота?

— Нет, — покачал он головой. — Когда-то я и сам остался жить из-за кота… Хотя тогда мне казалось, что нет выхода лучше, чем сесть за руль, врубить самую последнюю скорость и помчаться по ночному шоссе в смерть… Но тоже не с кем было оставить кота. Он-то не был ни в чем виноват. Я уже стоял одетый и вдруг понял — он же останется один и никто не даст ему еды и не приласкает… То есть он будет умирать тут один, и я буду в этом виноват. И я остался…

Снег падал медленно, и все, что они сейчас говорили друг другу, было, несомненно, важно. Это было… Женя задумалась немного, подыскивая определение — объяснение в любви? Взаимопроникновение? Одна душа прикасалась к другой душе — нежно, одним дыханием, и казалось, что нет ничего важнее…

Когда тело касается тела — это тоже электрический разряд, кто же спорит? Но это все равно тела, величина непостоянная, одежда для души.

А когда душа прикасается к другой душе, да еще принимает ее в себя — может быть, это и зовется любовью?

С Панкратовым ничего подобного не было. С ним вообще так не было. И не могло быть — потому что каждое тело охраняло от проникновения вверенную территорию души с упорством пограничника. Тело было главным. Тело торчало во главе угла, и душа была обязана приноравливаться к пожеланиям и требованиям тела. Даже то, что Жене нравилось гулять вдвоем с Панкратовым и все оборачивались, улыбались — потому что их тела подходили друг другу, были красивыми, молодыми и… самонадеянными. Они просто демонстрировали собственное маленькое счастье.

А оно было, счастье-то?

Сейчас Женя начала в этом сомневаться. Ибо бедный не разумеет, сколь он беден. Несчастный, не вкусивший истинного счастья, наивно полагает себя великим счастливцем, так же точно как бедняк, ослепленный видом своих заветных сундуков с сокровищами, полагает, что он и есть богач.

На самом же деле одно только и есть на белом свете сокровище, от которого зависит все.

Душа.

Сейчас по улице шла не Женя. Не Александр. Нет, это не они шли, держась за руки, как подростки, впервые ощутившие, что с ними происходит нечто важное, может быть, самое важное в жизни, и надо сберечь хотя бы воспоминания об этом, если уж не удастся, сберечь все.

Это шли их души.

Поэтому и снег казался великим чудом, и улица, спускавшаяся мимо домиков-развалюх, казалась сказочной, и мир вокруг улыбался…

И расставаться было бы сейчас самым большим недоразумением, подумала Женя. И добавила про себя — только ведь все равно придется расстаться.

Она вспомнила, что Ольга не знает, где она, куда она пропала.

И Кот тоже не знает.

Вдруг он подумает, что она тоже бросила его, как прежний хозяин?

Или — умерла?

Он остановился, закинул голову, и тихо проговорил:

— «И я острый меч выхватил, что висел у меня на бедре, сел рядом и к пропасти не подпускал ни одну из теней, крови чтоб не напились прежде, чем я у пророков спрошу…»

— Что это?

Женя подошла к нему, положив руку на плечо. И от этого прикосновения вдруг передалась ей его боль. Стала ее. «Как кровь перетекла», — подумала Женя.

— Так. Один стих. «Когда уж принес я обеты и мольбы, когда помолился миру мертвых, то овцу и овна над пропастью этой заклал… Черная кровь потекла, и тогда снизу начали из Эреба души слетаться покойных людей: невесты, юноши, с ними долготерпеливые старцы, нежные девушки — все собрались после недавних печалей и скорбей…»

Он замолчал. «Мне уже, как Петкутину в книге, сейчас привидится тень Тани…»